Конверт пришёл с двухнедельной задержкой. Он лежал в почтовом ящике среди рекламных листовок и квитанций, но его невозможно было не заметить. Он был не стандартным белым, а сероватым, плотным, будто сделанным из переработанной бумаги. На нём — размашистый, не казённый почерк, выведенный шариковой ручкой, чернила которой местами расплылись от влаги или перепада температур. Адрес был написан с ошибкой в названии улицы, но почтальон Петрович, который теперь смотрел на мир гораздо добрее, без проблем понял, куда его нести. «Вере. Кондитерская “Вкус Ветра”. Ветроград».
Вера взяла конверт. Он был шершавым на ощупь, и от него пахло. Не духами или бумагой. Пахло пылью. Не местной, затхлой, а иной — сухой, минеральной, жгучей. Пахло солнцем, которое палит не грея, а выжигая все лишнее. И ещё — пахло далью. Тем самым неуловимым запахом чужого пространства, которое измеряется не километрами, а сменами ландшафта за окном.
Она не стала вскрывать его сразу. Она отнесла в кондитерскую, поставила чайник, села за свой маленький столик у окна, выходящего на улицу, которую теперь, в шутку, некоторые называли «проспектом Надежды». Только тогда, когда чай был готов и первый глоток обжёг губы, она взяла нож для бумаги и аккуратно вскрыла конверт.
Из него выпал не только сложенный вчетверо листок в клетку, но и маленький, приплюснутый засушенный цветок на тонком стебельке. Он был крошечным, невзрачным, бледно-лилового цвета с жёлтой серединкой. Вера подняла его. Он был хрупким, как папиросная бумага, и совсем не пах. Его аромат остался там, высоко в горах, где он рос.
Она положила цветок рядом на салфетку и развернула письмо.
«Здравствуй, Вера.
Пишу тебе с “крыши мира” — это, конечно, громко сказано, но мы действительно на высоте, от которой у неподготовленных людей кружится голова и меняется вкус во рту. Станция наша временная, палаточная. Ветер здесь не дует — он воет. Целый день. Разный: утром — резкий, ледяной, режет щёки, как стекло. Днём — сухой, горячий, сметает всё со столов. Вечером — протяжный, печальный, словно жалуется на что-то камням, которым миллионы лет.
Я пытаюсь его “пробовать”, как ты учила. Пока получается плохо. Утренний ветер на вкус — как лёд, растаявший на языке и давший чистую, почти болезненную воду. Дневной — как пепел и соль. Вечерний… вечерний пока не понимаю. Горький, но не травами. Глубже. Как будто сама земля здесь горькая от старости и одиночества.
Прикладываю местный “цветочек”. Наш геоботаник говорит, что это эдельвейс, но какой-то особенный, карликовый. Он растёт в расщелинах, куда почти не попадает солнце, и цепляется за жизнь из последних сил. Мне он напомнил твои марципановые фигурки с торта — такой же маленький и упрямый.
Работа сложная, но интересная. Камни здесь поют на самом деле — от ветра в трещинах возникает такой гул, низкий, как орган в соборе. Иногда ночью просыпаешься от этого гула и не понимаешь, где ты. Кажется, что это не ветер, а сам хребет дышит.
Я жду момента, чтобы разделить этот вкус с тобой. Не на словах. Вживую. Поставить тебя лицом к этому ветру и посмотреть, что ты скажешь. Что почувствуешь.
Пока всё. Связь плохая, отправлять буду, когда будет возможность.
Береги себя. И свой ветер. Он, наверное, теперь слаще моего.
Алексей.»
Вера дочитала. Потом перечитала ещё раз. И ещё. Она искала между строк «скучаю», «люблю», «вернусь». Этых слов не было. Но они дышали в каждой букве. В каждом описании ветра, которое было закодированным посланием: «Я думаю о тебе. Я вспоминаю твой дар. Я пытаюсь понять мир через твои чувства».
Она взяла цветок-эдельвейс. Такой хрупкий, переживший тысячи километров в трясущемся грузовике, в сумке почтальона, в её почтовом ящике. Цветок, который рос там, где, казалось бы, ничего не должно расти. Символ выживания. Символ любви к жизни. Он был лучшим признанием, чем любое слово.
Она встала, подошла к шкафу, где в особом отделе хранились самые ценные вещи: дневник Анны, записка Свиридова, первые рисунки Аленки. Она открыла дневник на той странице, где Анна описывала свой последний разговор с художником перед его отъездом. Там же лежал и засушенный колосок пшеницы — Анна вложила его туда полвека назад.
Вера аккуратно положила письмо Алексея на свободный разворот. А сверху, рядом с колоском, поместила эдельвейс. Получилось странно и красиво: колосок с равнины и цветок с крыши мира. Две любви. Две разлуки. Две истории, разделённые полувеком, но такие похожие в главном — в стремлении сохранить что-то хрупкое и настоящее вопреки расстоянию и времени.
Закрыв дневник, она почувствовала, как что-то встаёт на место. Её история с Алексеем, такая новая и такая личная, теперь была не отдельным эпизодом. Она вписалась в летопись этого места. Стала частью его мифа. Как Анна и её художник. Как сама Вера и её кондитерская. Связь времён замыкалась не на трагедии, а на надежде. И письмо, лежащее в дневнике, было тому подтверждением.
Весь день она ходила с этим чувством — тихой, светлой грусти и абсолютной уверенности. Алексей был жив. Он дышал тем же ветром, что и она, только ветер этот был другим. Он думал о ней. Он учился «слышать» для неё. Это была самая прочная связь, какую только можно представить.
Вечером, когда Аленка ушла, Вера вышла на задний дворик кондитерской, где они с Алексеем когда-то сажали те самые саженцы яблонь. Они были маленькими, но уже укоренившимися. Она присела на корточки рядом, тронула холодную, шершавую кору.
— Твой хозяин пишет, — тихо сказала она дереву. — Говорит, ветер у него горький. А ты тут растёшь, и ветер над тобой скоро будет сладким, яблочным. Интересно, встретятся ли они когда-нибудь, эти два ветра? Пересекутся где-нибудь высоко в небе, обменяются новостями?
Она представила это: струю горного, солёно-пепельного воздуха и поток яблочно-медового ветерка с её дворика. Они сплетаются где-то над континентами, делятся молекулами запахов, историями… и летят дальше, каждый к своему адресату. Неся частичку друг друга.
Она вернулась внутрь, села за стойку. Достала чистый лист бумаги. Долго смотрела на него. Что можно написать в ответ? Описывать свои дни? Они были такими обычными, земными, по сравнению с его палаткой на «крыше мира». Рассказать, что Николай вырезал новую вывеску для кофейни? Что Марина получила первый заказ из райцентра? Что Аленка испекла свой первый, немного кривой, но очень вкусный каравай?
Она вздохнула и начала писать. Не о событиях. О вкусах.
«Здравствуй, Алексей.
Твой цветок прибыл в целости. Он теперь живёт в одной книге с колоском Анны. Кажется, им есть о чём помолчать вместе.
Наш ветер за это время стал слаще. Сейчас в нём главный вкус — дымок от печи Николая (он делает теперь рамки для картин) и ваниль из моей духовки. Есть ещё лёгкая нота опавших листьев — осень близко. И твёрдый, как орех, вкус спокойствия. Люди перестали бояться. Это самый лучший вкус из всех, что я знаю.
Я тоже жду момента. Чтобы попробовать твой ветер. Думаю, я смогу разобрать в нём не только горечь, но и что-то ещё. Что-то очень древнее и мудрое. Как будто сами горы хотят что-то сказать тому, кто умеет слушать.
Учись. И возвращайся. Здесь тебя ждёт не только я. Здесь тебя ждёт твой собственный, сладкий ветер, который мы тут вместе вырастили. Он уже научился звать тебя по имени. Ты только прислушайся, когда будешь спускаться с гор.
Береги себя. И не теряй тот цветок, что внутри. Тот, что упрямый, как эдельвейс.
Вера.»
Она не стала писать о тоске. Она вложила её в описание ветра. В ожидание. В обещание. Она заклеила конверт, написала адрес лагеря, который он указал. Завтра отнесёт Петровичу.
Ложась спать, она положила под подушку не письмо, а тот самый засушенный эдельвейс в маленьком целлофановом пакетике. И ночью ей приснилось не море, не горы, не Алексей. Ей приснился ветер. Один, но состоящий из миллионов струй, каждая — со своим вкусом, цветом, историей. И среди них были две самые яркие: горько-солёная и сладко-яблочная. Они кружились, танцевали, не сливаясь, но составляя удивительную, совершенную гармонию.
Проснувшись, Вера поняла, что расстояние — это не пустота. Это пространство, наполненное ветром. И пока ветер дует, пока есть кому его ловить и кому его посылать, связь не прервётся. Она будет жить в засушенном цветке, в строчках письма, в памяти о вкусе шоколада с перцем, в обещании, которое крепче гранита.
Письмо было отправлено. Ожидание продолжилось. Но теперь оно было не пассивным. Оно было наполненным смыслом, работой, жизнью и тихой, непрекращающейся беседой двух людей, говорящих на языке ветров, разделённых тысячами километров, но нашедших способ быть вместе. Здесь и сейчас. В этом хрупком цветке, прижатом к страницам старого дневника.
✨ Если вы почувствовали магию строк — не проходите мимо! Подписывайтесь на канал "Книга заклинаний", ставьте лайк и помогите этому волшебству жить дальше. Каждое ваше действие — словно капля зелья вдохновения, из которого рождаются новые сказания. ✨
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/68395d271f797172974c2883