Книга заклинаний

Два дня до назначенной встречи тянулись бесконечно. Ариадна готовилась, как перед битвой. Она перечитывала дневник Дмитрия, свои записи, списки из альбома. Она пыталась предугадать, какие вопросы задаст Баженов, какие ловушки расставит, какие слабости попытается использовать. Но главное — она готовила то, с чем придёт на встречу. Не оружие, не документы. Нет. Она готовила себя. Стрельников был против этой встречи категорически. Он предлагал любые альтернативы: засаду на подъезде, слежку за выезжающими из усадьбы, даже официальный обыск с привлечением генерала Шубина и его связей...

Письма и фотография, найденные в тайнике Рябова, стали ключом к новой двери. Семён Семёныч, изучив почерк на конвертах, с уверенностью заявил, что он принадлежит не самому Рябову и не его «куратору», а какому-то третьему лицу — возможно, писарю или секретарю, работавшему на Баженова. Но главное было в другом: на одном из конвертов стоял штемпель почтового отделения в Ораниенбауме. — Ораниенбаум, — задумчиво протянул Стрельников. — Там летние дворцы, дачи знати, парки. Идеальное место для человека, который хочет быть рядом со столицей, но вне её суеты...

Показания генерала Шубина стали сенсацией в тех узких кругах, где ещё теплилась надежда на справедливость. Граф сдержал слово: на следующее же утро его секретарь доставил в канцелярию прокурора объёмистый пакет с собственноручно написанным заявлением и копиями страниц из альбома. Генерал требовал официального расследования не только кражи серебра, но и попытки завладения документами, представляющими, по его мнению, «государственную важность». Эффект был подобен разорвавшейся бомбе. Дело, которое пытались замять, получило новое дыхание...

Альбом с отчётностью лежал на столе в каморке Ариадны, как заряженная бомба. Теперь у них было не просто доказательство — у них был документ, связывающий сеть Баженова с конкретными людьми, суммами и датами. Но оставалась одна проблема: как легализовать эту улику? Альбом был получен неофициально, через частную беседу с генералом, который даже не подозревал о его истинной ценности. Чтобы использовать его в суде, нужно было заставить самого генерала дать показания. А генерал Шубин, старый вояка с крутым...

Альбом с отчётностью стал новой путеводной нитью. Семён Семёныч, изучив списки, обнаружил среди имён одно, которое не было им знакомо: «Анна Л. (особое поручение)». Рядом стояла сумма выплаты — крупная, единовременная, помеченная датой, совпадающей с исчезновением Дмитрия. И короткая пометка: «Освобождена. Направлена по адресу: Б.М. ул., доходный дом кн. Оболенского». — Это та самая заложница, — выдохнула Ариадна. — Женщина, которую Дмитрий спасал, когда передавал список Баженову. Анна Л. Она жива...

Пока Семён Семёныч копался в архивах, восстанавливая историю баженовской сети, Ариадна продолжала свою официальную работу. Дела, которые ей подсовывали, были мелкими, скучными и, как казалось, не имеющими никакого отношения к их большой войне. Она описывала поддельные картины, оценивала краденые столовые сервизы, составляла заключения о древности икон, изъятых у перекупщиков. Её заключения были точны, подробны и, как отмечали даже недоброжелатели, безупречны с точки зрения профессионального знания...

Первая неделя в новой должности оказалась суровым испытанием. Ариадна быстро поняла, что быть «экспертом-консультантом» в сыскной полиции — значит быть человеком, которого никто не замечает, но все готовы использовать как козла отпущения. Ей выделили не кабинет, а крошечную каморку в самом конце длинного, пыльного коридора архивного этажа. Здесь пахло мышами, старой бумагой и вековой тоской. Единственным окном служило мутное, затянутое паутиной слуховое окно под потолком, а мебель состояла из продавленного стула и шаткого стола, на котором едва помещались кипы дел, принесённых на «экспертизу»...

Прошло три недели с того утра, когда Ариадна отказалась от предложения Стрельникова и заявила о своём праве на самостоятельность. Три недели бесконечных хождений по канцеляриям, унизительных объяснений, косых взглядов и бюрократических проволочек. Но чудо, подкреплённое старыми связями Стрельникова и его железной настойчивостью, свершилось. Бумага с витиеватой подписью начальника сыскной полиции и круглой гербовой печатью лежала на столе перед Ариадной: «О назначении госпожи Ариадны Дмитриевны Волковой...

Ночь после отречения княгини стала для Ариадны временем тихой, мучительной внутренней бури. Она не спала. Сидела на жесткой лавке, укутавшись в ветхий платок, и смотрела, как за окном медленно загораются и гаснут огни далёких особняков. Город жил своей жизнью, равнодушный к её крушению. А в её голове снова и снова прокручивались слова Стрельникова: «Я прошу вашей руки… не как сделки… как чести…» Она не сомневалась в его искренности. Этот человек, циничный, закрытый, привыкший видеть в людях лишь пешки на шахматной доске, открылся перед ней с такой уязвимостью, что у неё перехватывало дыхание...

Освобождение герцога под залог стало не просто ударом — оно открыло шлюзы. То, что сдерживалось страхом перед арестом и скандалом, теперь хлынуло наружу мутным, ядовитым потоком. Княгиня Волкова, три дня отсиживавшаяся в своём особняке, выжидая и просчитывая ходы, нанесла ответный удар с холодной, выверенной жестокостью, доступной только матери, давно похоронившей в себе всё человеческое. Это случилось не в суде и не в полицейском участке. Это случилось там, где приговоры были страшнее любых юридических — в великосветской гостиной...

Утро после ареста герцога встретило Петербург серым, промозглым рассветом. Ариадна смотрела в окно конспиративной квартиры, куда они перебрались на ночь, и чувствовала странную, звенящую пустоту. Они сделали это. Орлов-Волынский сидел в камере Петропавловской крепости. Капитан Лебедев, узнав о падении покровителя, пытался бежать, но был перехвачен на вокзале людьми, верными новому начальнику сыскной полиции, назначенному спешно и втайне. Барон фон Клейст заперся в своём особняке, отказываясь открывать двери...

Часы ожидания тянулись бесконечно. Лаборатория, ставшая их штабом, давила стенами, пропитанными запахом химикатов и страха. Ариадна сидела неподвижно, глядя на стеклянную пластинку, завернутую в чёрную бумагу. Её пальцы машинально гладили шершавую поверхность коробки. Она не чувствовала ни голода, ни жажды — только пульсирующее, ровное напряжение, как у сжатой пружины. Стрельников мерил шагами тесное пространство. Его рана под повязкой ныла, но он не обращал внимания. Мысленно он десятки раз прокручивал сценарий предстоящей встречи, и каждый раз находил новые уязвимости...