«Послушай, мужик, ты, конечно, молодец. Поднял, выкормил — я не спорю. Но сейчас отойди. В кадре должен быть родной отец. Это моя дочь. Моя кровь. И к алтарю её поведу я. А ты… ну, посиди в зале, салатик поешь. Ты же любишь халяву?»
Зал будто онемел.
Музыка стихла на полузвуке. Гости замерли с бокалами в руках. Невеста побледнела так, что визажистка у алтаря машинально шагнула вперёд.
А он стоял рядом с ней. В строгом костюме, с чуть поседевшими висками. Тот, кто водил её в первый класс. Тот, кто сидел ночами у кровати, когда у неё была пневмония. Тот, кто продавал свою машину, чтобы оплатить её обучение. Тот, кто плакал в коридоре роддома, когда она родилась — хотя формально «не был обязан».
Он медленно выдохнул. Не ответил сразу. Только сильнее сжал её дрожащую руку.
Биологический отец стоял напротив — дорогой костюм, уверенная усмешка, телефон уже в руках у кого-то из гостей. Красивый кадр. «Настоящий отец ведёт дочь к алтарю».
— Я её отец, — повторил тот громче. — А ты… временный персонаж.
Тогда она сама сделала шаг вперёд.
Сняла его руку со своей — очень аккуратно. Все подумали: сейчас она пойдёт к «родному».
Но вместо этого она повернулась к залу. И посмотрела прямо в камеру.
— Временный? — голос у неё дрожал, но не ломался. — Этот человек не пропустил ни одного моего утренника. Он держал мне волосы, когда меня рвало в три часа ночи. Он учил меня ездить на велосипеде и терпеливо бежал сзади, пока я не закричала: «Пап, я сама!»
В зале кто-то всхлипнул.
— А вы… — она перевела взгляд на мужчину напротив, — вы появились, когда я стала «красивым кадром». Когда у меня белое платье, фотограф, гости и статус «дочь».
Он усмехнулся: — Я дал тебе жизнь.
Она кивнула.
— А он дал мне детство.
Тишина стала звенящей.
Она снова взяла за руку того, кто стоял рядом.
— К алтарю меня поведёт не кровь. Меня поведёт человек, который каждый день выбирал быть моим отцом. Даже когда было тяжело. Даже когда было невыгодно. Даже когда никто не видел.
И тогда он… не выдержал.
Сильный, взрослый мужчина, который никогда не плакал на людях, вдруг закрыл лицо ладонью.
А она обняла его первой.
Музыка заиграла снова.
И когда они пошли по проходу, никто в зале уже не смотрел на «родного». Все смотрели на настоящего.
Они шли медленно.
Каждый шаг отдавался в груди у него глухим ударом. Он боялся одного — что в какой-то момент она разожмёт пальцы. Что передумает. Что кровь всё-таки окажется сильнее прожитых лет.
Но её ладонь держала крепко. Как в детстве, когда она боялась переходить дорогу.
У алтаря жених смотрел на них с влажными глазами. Он знал эту историю. Знал, кто учил её завязывать шнурки. Кто ночами клеил поделки в садик. Кто молча отдавал ей последнюю купюру «на платье, которое очень надо».
Когда они остановились, он наклонился и прошептал:
— Прости… я не готовил речь.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Пап, ты уже сказал всё. Своей жизнью.
Он поцеловал её в лоб. Так же, как в первый день, когда забрал из роддома не «чужого ребёнка», а свою дочь.
И отпустил её руку.
В зале аплодировали стоя. Кто-то уже не скрывал слёз. Официантка у стены тихо вытирала лицо салфеткой.
А тот мужчина… биологический отец… стоял в проходе, не зная, куда деть руки. Его идеальный кадр рассыпался. Камеры больше не смотрели в его сторону.
Он попытался подойти позже — уже во время поздравлений.
— Доча… — начал он мягче. — Я… может, мы поговорим?
Она посмотрела спокойно. Без злости. Это было страшнее любого крика.
— Мы обязательно поговорим. Когда-нибудь. Не на сцене. И не вместо человека, который был со мной всегда.
И повернулась к «папе».
— Ты голодный? — спросила она вдруг и улыбнулась. — Пойдём. Там салаты. Ты же любишь халяву.
Зал рассмеялся сквозь слёзы.
А он только покачал головой:
— Я люблю тебя. Бесплатно.
Позже, уже вечером, когда гости танцевали, она вышла на террасу. Он стоял там один, глядя в огни города.
— Ты жалеешь? — тихо спросила она.
Он долго молчал. Потом ответил:
— Я жалею только об одном… что не могу прожить всё сначала. Чтобы ещё раз научить тебя ходить.
Она обняла его так крепко, как в детстве.
И в этот момент стало ясно:
иногда отец — это не тот, кто дал тебе кровь.
А тот, кто дал тебе сердце.
Ночью, когда свадьба уже шумела где-то внутри ресторана, а за окнами погасли почти все огни, он всё ещё сидел на той же скамье на террасе. Пиджак был перекинут через спинку стула, рубашка расстёгнута у горла. Он смотрел в темноту, будто там, в этих огнях, проходила вся его жизнь.
Он не плакал.
Слёзы закончились там, у алтаря.
Осталось другое — тяжёлое, тёплое, настоящее.
Он вдруг ясно вспомнил, как ей было четыре. Она тогда упала с качелей, разбила колени и, задыхаясь от слёз, крикнула не «мама» — она крикнула «папа». И бежала к нему, растопырив руки, с кровавыми ладошками, не сомневаясь ни секунды, кто должен её поймать.
«Вот тогда ты и стала моей навсегда», — подумал он.
Дверь скрипнула. Она вышла к нему уже без фаты, в лёгком платье, с распущенными волосами. Не невеста. Просто его девочка.
— Ты опять убегаешь, — улыбнулась она.
— Я никогда от тебя не убегал, — ответил он.
Она села рядом. Прижалась плечом.
Некоторое время они молчали.
— Знаешь, — сказала она тихо, — когда он сегодня это сказал… про салатик… мне стало вдруг страшно. Не за себя. За тебя. Что тебе больно. Что ты, может, подумаешь, будто ты правда… «временный».
Он усмехнулся уголком губ.
— Временные не знают, какая у тебя родинка под левым ухом. И как ты в детстве засыпала только под «Золушку». И что ты всегда врёшь, когда говоришь, что тебе не холодно.
Она всхлипнула и уткнулась ему в грудь, как много лет назад.
— Ты мой папа, — сказала она глухо. — Даже если весь мир решит по-другому.
Он положил подбородок ей на макушку.
— Этого достаточно, — ответил он.
В ресторане заиграла медленная музыка. Кто-то позвал её по имени.
Она встала, но перед тем как уйти, вдруг опустилась перед ним на колени — прямо в свадебном платье — и крепко обняла.
— Спасибо, что выбрал меня, — прошептала она.
И вот тут он всё-таки заплакал.
Потому что понял:
детей не «берут».
Детей — выбирают.
Каждый день.
И на всю жизнь.