Алина стояла перед дверью собственной квартиры и не могла вставить ключ в замочную скважину. Руки дрожали — не от холода, хотя ноябрь в этом году выдался на редкость промозглым, а от странного, липкого предчувствия. Из-за массивной, обитой дорогим шпоном двери доносились звуки, которых там быть не должно. Кто-то решительно двигал мебель. Скрежет ножек по новенькому, выстраданному инженерному паркету, за который они с Сергеем ещё не выплатили последний взнос, отдавался у Алины прямо в зубной эмали.
Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Скорее всего, это Сергей вернулся пораньше и решил переставить кресло, как они обсуждали неделю назад. Хотя нет, Сергей ненавидел перестановки. Он вообще относился к их новому ремонту как к священной корове: не дышать, не трогать, только любоваться. Это был их храм. Их крепость. Их «скандинавский минимализм» с элементами джапанди, ради которого Алина три месяца жила на успокоительных, согласовывая оттенки стен с капризным дизайнером.
Ключ наконец поддался, мягко провернувшись в замке. Алина толкнула дверь и замерла на пороге.
Первое, что ударило в нос, был запах.
Это был не тонкий аромат диффузора с нотами белого чая и инжира, который она так тщательно выбирала в бутике. Нет. Это был густой, тяжелый, почти осязаемый дух, который, казалось, можно было резать ножом. Пахло старой бумагой, лежалой шерстью, валерьянкой и тем специфическим, сладковато-тленным запахом «бабушкиного сундука», который невозможно спутать ни с чем. Запах времени, которое остановилось где-то в середине восьмидесятых.
— Сереж? — неуверенно позвала Алина, делая шаг в прихожую.
Вместо ответа из гостиной донеслось довольное кряхтение и победительное: — Оп-па! Ну вот, теперь хоть на людей похоже!
Алина похолодела. Сумка с ноутбуком соскользнула с плеча и с глухим стуком упала на пол. Она узнала этот голос. Голос, который обычно звучал в телефонной трубке с интонациями либо вселенской скорби, либо генеральского приказа.
Зинаида Петровна. Свекровь.
Но как? Откуда? Ключи были только у них двоих. Ах да... Полгода назад, когда они уезжали в отпуск, Сергей оставил матери комплект «на всякий случай, вдруг цветы полить надо». Цветы у них были искусственные, но спорить с Зинаидой Петровной было себе дороже.
Алина медленно, словно во сне, стянула сапоги и прошла в гостиную. И тут её мир, её идеально выверенный, серый, воздушный мир, рухнул.
Их гостиной больше не существовало.
Там, где еще утром царил благородный «маренго» и строгость линий, теперь бушевал визуальный хаос. Пространство было уничтожено. Оно было забито, задушено вещами.
Центральную стену — ту самую, с дорогой фактурной штукатуркой «под бетон», которую мастер наносил специальным шпателем, — теперь закрывал Он. Ковер. Огромный, бордово-кричащий, с навязчивым геометрическим узором и бахромой, которая выглядела как немытые волосы. Он был настолько велик, что закрывал собой почти всё пространство от плинтуса до потолка, поглощая свет и превращая комнату в подобие юрты.
Но это было еще не всё. На их лаконичном диване цвета «мокрого асфальта» лежали не стильные подушки-валики, а гора вязаных накидок с петухами и цветочками. На стеклянном журнальном столике возвышалась хрустальная ваза, монументальная, как надгробие, доверху набитая какими-то пластмассовыми фруктами. А в углу, заслоняя собой дизайнерский торшер, стоял фикус в облезлой кадке, подвязанный старыми капроновыми колготками.
Посреди этого великолепия, в кресле, накрытом плюшевым пледом, восседала Зинаида Петровна. Она выглядела триумфально. В руках у нее была чашка (не из их сервиза, а её собственная, с отбитым краем и золотой каемкой), и она с громким прихлебыванием пила чай.
— О, явилась не запылилась, — вместо приветствия произнесла свекровь, ставя чашку на столик. Раздался звон, от которого Алина вздрогнула. — А я тут порядок навожу. А то устроили, понимаешь, операционную. Зайдешь — холодно, пусто, глазу зацепиться не за что. Как в морге, честное слово.
Алина открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Слова застряли в горле комом. Она перевела взгляд на ковер. Он висел не просто так. Он висел ровно, натянутый, как парус. И тут страшная догадка пронзила её мозг.
Ковры не левитируют.
Алина медленно, на ватных ногах, подошла к стене. Она протянула руку и, преодолевая брезгливость, отогнула край пыльного ворсистого монстра.
Под ковром, прямо в серой, идеально ровной штукатурке, виднелся грубый, рассверленный кратер, из которого торчал пластиковый дюбель. Вокруг дыры штукатурка пошла мелкими трещинами и осыпалась белой крошкой на пол.
— Вы... — голос Алины сорвался на шепот. — Вы что, сверлили стены?
Зинаида Петровна фыркнула, поправляя халат.
— Ну а как я его повешу? На соплю твою дизайнерскую? Он же тяжелый, шерсть натуральная, не то что ваша синтетика! Конечно, сверлила. Нашла у Сережки в ящике дрель. Тяжеловато, конечно, руки теперь гудят, но я справилась. Четыре дырки всего, зато посмотри, как богато заиграла комната! Сразу видно — люди живут, а не роботы.
— Богато? — Алина резко обернулась. Внутри у неё закипала не злость, а какая-то черная, холодная ярость. — Зинаида Петровна, квадратный метр этой штукатурки стоит как половина вашей пенсии! Мы кредит за этот ремонт еще два года платить будем! Вы без спроса вошли в наш дом, испортили стены, притащили этот... этот пылесборник!
— Не смей называть это пылесборником! — свекровь вдруг побагровела, вскочила с кресла, и плед сполз на пол. — Это туркменский ковер! Ручная работа! Ему цены нет! Я его в семьдесят восьмом году по блату доставала, в очереди три ночи стояла! Это приданое! Я берегла его для сына, а ты нос воротишь? Неблагодарная!
— При чем тут благодарность? — Алина чувствовала, как к горлу подкатывают слезы отчаяния. — Это наш дом! Наш! Мы не просили! Почему вы не спросили?
— А что спрашивать? — искренне удивилась Зинаида Петровна, снова усаживаясь и демонстративно отворачиваясь. — Я мать. Я лучше знаю, что нужно моему сыну. Мужику уют нужен, тепло. А у вас тут... Стены серые, пол голый. Эхо гуляет, как в колодце. Сереженька приходит с работы уставший, ему расслабиться надо, на мягкое посмотреть, а не на этот бетон. Вы же молодые, глупые, ничего в быту не понимаете. Вот пойдут дети...
— Не смейте говорить о детях! — выкрикнула Алина. — Это не ваше дело!
— Вот! — Зинаида Петровна назидательно подняла палец. — Истеричка. Я всегда говорила Сереже, что у тебя нервы ни к черту. Это всё от твоих диет и работы этой за компьютером. Нормальная баба спасибо бы сказала, что свекровь помогает, уют создает. Вон, посмотри, я еще салфеточки на комод положила, кружевные. Сама вязала. Сразу вид другой, домашний.
Алина посмотрела на комод из массива дуба, который они заказывали в Италии и ждали четыре месяца. Его стильная, матовая поверхность теперь была скрыта под какими-то желтоватыми, крахмальными «блинами». На них, как на пьедестале, стояли фарфоровые слоники — семь штук, от малого до великого. У одного был отбит хобот.
— Убирайте, — тихо, но твердо сказала Алина.
— Что? — свекровь прищурилась.
— Убирайте всё это. Сейчас же. Ковер, слонов, салфетки, этот веник в кадке. Всё. Чтобы через полчаса этого здесь не было.
Зинаида Петровна рассмеялась. Смех был сухой, скрипучий, как несмазанная петля.
— Ишь, раскомандовалась. Ты тут пока еще никто, милочка. Квартира на сына записана? На сына. Значит, я к сыну пришла. Вот придет Сергей, пусть он и решает. А ты иди, успокоительного выпей, а то аж лицо пятнами пошло. Некрасивая сразу становишься, старая.
Алина поняла, что сейчас ударит её. Или закричит так, что лопнут стекла в окнах. Она физически ощущала, как этот чужеродный хлам высасывает из неё энергию. Её дом, её единственное место силы, превратили в филиал свалки истории.
Она развернулась и пошла на кухню. Ей нужно было выпить воды. Руки тряслись так, что стакан стучал о зубы. Она стояла у окна, глядя на серый осенний город, и пыталась дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
«Спокойно. Сейчас придет Сергей. Он увидит этот ад. Он всё поймет. Он же тоже выбирал эти стены. Он спорил с прорабом за каждый миллиметр выравнивания. Он не позволит».
Но червячок сомнения грыз изнутри. Сергей был мягким. Слишком мягким, когда дело касалось мамы. «Ну, Алин, она же как лучше хочет», «Ну, потерпи, она старый человек», «Не заводись». Он всегда пытался сгладить углы, быть буфером. Но сегодня углы были слишком острыми. Сегодня были просверлены дыры не просто в стене, а в их личном пространстве.
В замке повернулся ключ.
Алина вздрогнула и вышла в коридор. Сергей вошел, отряхивая зонт. Он выглядел уставшим, плечи опущены, галстук сбит набок.
— Привет, любимая, — он улыбнулся ей, но улыбка сползла с его лица, как только он перевел взгляд вглубь квартиры. — Чем это пахнет? Мы что, травили кого-то?
— Мама приехала, — ледяным тоном сообщила Алина, скрестив руки на груди.
Сергей закатил глаза, но тут же натянул на лицо выражение покорности судьбе.
— А, понятно. Ну, пойду поздороваюсь. Надеюсь, она ненадолго?
Он шагнул в гостиную и застыл. Зонт выпал из его рук на пол.
Картина была эпической. Зинаида Петровна, успевшая за это время включить телевизор на полную громкость (там шло какое-то ток-шоу, где все орали друг на друга), сидела в центре своего «шерстяного царства» и сияла радушием.
— Сереженька! Сынок! — она всплеснула руками. — Пришел, родной! Проходи, садись! Смотри, как я тут все обустроила! Ну скажи же, совсем другое дело? Жильем запахло, а не офисом!
Сергей сделал несколько неуверенных шагов, озираясь по сторонам, словно попал в другую реальность. Его взгляд метался от слоников к фикусу, от салфеток к горе подушек, и, наконец, уперся в ковер.
Он молчал. Долго. Секунд десять.
— Мам... — наконец выдавил он. — Это... Это что такое?
— Ковер! Тот самый, помнишь? Ты на нем еще машинками играл в детстве! Я его в химчистку не сдавала, боялась, испортят, сама выбивала на снегу три года назад. Он же как новый! Я вот решила вам подарить. Наследство, можно сказать.
Сергей подошел к стене. Он, как и Алина, не сразу осознал масштаб бедствия. Он просто смотрел на узоры, знакомые с детства. Те самые олени, которых он, будучи маленьким, обводил пальцем перед сном. Тогда, в девяностые, этот ковер казался символом стабильности. Теперь он казался гигантской, заплесневелой тряпкой, закрывающей его мечту.
— Ты повесила ковер, — констатировал Сергей.
— Да! Уютно же! Тепло! И соседей не слышно будет!
— А как ты его повесила? — голос Сергея стал странно ровным.
Зинаида Петровна, не чувствуя подвоха, с готовностью объяснила: — Так на дюбеля! Перфоратором твоим! Хороший инструмент, мощный!
Сергей закрыл глаза. Алина видела, как у него на шее запульсировала жилка. Он очень дорожил этим ремонтом. Он работал по двенадцать часов, брал подработки, отказывал себе в отпуске, чтобы сделать эту квартиру идеальной. Он знал цену каждой розетке, каждому плинтусу.
— Ты сверлила стену, — повторил он. — Нашу стену. С декоративкой.
— Да что вы заладили: стена, стена! — вспылила мать, чувствуя, что восторг не разделяют. — Стена не хлеб, не засохнет! Дырки маленькие, под ковром не видно! Зато какая красота! Алина вон уже истерику закатила, теперь ты начинаешь? Вы сговорились, что ли? Я к вам со всей душой, с подарками, спину надорвала, пока тащила, а вы...
Она достала платок и картинно промокнула сухие глаза. — Вот умру скоро, будете знать! Будете смотреть на эти стены пустые и плакать, что мать не ценили!
Обычно этот прием работал безотказно. Сергей тут же начинал извиняться, суетиться, успокаивать. Алина напряглась, ожидая капитуляции. «Ну ладно, мам, пусть повисит пока, потом решим...» — прозвучало у неё в голове голосом мужа.
Но Сергей молчал. Он открыл глаза и посмотрел на мать. Взгляд был тяжелым, незнакомым. В нем не было вины. В нем была усталость человека, который вдруг понял, что его больше не любят. Что его используют как ресурс, как объект для самоутверждения, но не уважают его границы, его труд, его семью.
Он подошел к ковру.
— Сереж, ты чего? — насторожилась Зинаида Петровна.
Сергей молча ухватился за край ковра.
— Не трогай! — взвизгнула мать. — Испортишь!
Он дернул. Резко, с силой. Старая ткань затрещала. Один дюбель вылетел из стены вместе с куском штукатурки, второй остался, но нитка петли лопнула. Тяжелое полотно накренилось и рухнуло на пол, подняв облако многолетней пыли.
Алина закашлялась, прикрывая лицо рукой. В воздухе заплясали серые хлопья.
— Ты что творишь?! — заорала Зинаида Петровна, вскакивая. — Ты с ума сошел?! Это же память! Это деньги!
— Это грязь, мама, — спокойно сказал Сергей. Он стоял посреди комнаты, и на его дорогом костюме оседала пыль. — Это просто грязь. И её здесь не будет.
Он наклонился, сгреб ковер в охапку, не заботясь о том, как его свернуть. Просто скомкал, как гигантскую использованную салфетку.
— Алина, открой дверь, — бросил он кипящей от ярости жене.
— Не пущу! — Зинаида Петровна кинулась на сына, пытаясь вырвать ковер из его рук. — Не смей выбрасывать! Я его домой увезу! Ты не имеешь права! Это мое!
— Забирай, — Сергей швырнул ком ковра в коридор. Тот пролетел по паркету и застрял в дверном проеме. — Забирай всё. Ковер. Слонов. Салфетки. Вазу. У тебя десять минут, чтобы собрать вещи.
Зинаида Петровна застыла, хватаясь за сердце. — Ты... ты выгоняешь мать? Из-за тряпки? Из-за этой... — она ткнула пальцем в Алину. — Она тебя настроила! Она! Ведьма! Окрутила, каблуком задавила! Ты же был нормальным парнем, Сережа!
Сергей подошел к матери вплотную. Он был на голову выше её, и сейчас это превосходство ощущалось особенно остро.
— Я выгоняю не мать, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я выгоняю человека, который не уважает меня. Который считает, что может прийти в мой дом и делать здесь всё, что захочет. Я не ребенок, мама. Мне тридцать пять лет. Это мой дом. Моя жена. И мои стены.
Он развернулся к журналу столику, взял хрустальную вазу и с грохотом поставил её в хозяйственную сумку матери, которая стояла у входа.
— Собирайся. Я вызову такси.
Зинаида Петровна поняла, что проиграла. Этот новый Сергей, жесткий и чужой, пугал её. Она привыкла управлять им через чувство вины, через жалость, через «я же мать». Но сейчас кнопка сломалась. Лимит исчерпан. Четыре дырки в стене стали последней каплей.
Она начала метаться по комнате, хватая свои «сокровища». Она запихивала слоников в карманы халата, срывала салфетки, бормоча проклятия.
— Ноги моей здесь больше не будет! — шипела она, натягивая пальто. — Подохнете тут в своей стерильности! Детей у вас не будет! Счастья не будет! Вспомнишь мои слова, да поздно будет!
Алина молчала. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на этот фарс. Ей было не жалко свекровь. Ей было жалко мужа. Она видела, как дрожат его руки, когда он застегивал молнию на материнской сумке.
Сергей вынес ковер на лестничную площадку. Вернулся за сумкой. Мать вышла следом, гордо вздернув подбородок, но в глазах у нее стояли слезы злобы и унижения.
— Прощай, сынок, — бросила она драматично, надеясь на последний шанс.
— До свидания, мама, — сухо ответил Сергей и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
В квартире повисла тишина. Звенящая, оглушительная тишина. Только пыль продолжала кружиться в свете ламп, медленно оседая на мебель.
Сергей прислонился спиной к двери и сполз по ней вниз, сев на корточки. Он закрыл лицо руками.
Алина подошла к нему, опустилась рядом прямо на грязный пол. Она не стала ничего говорить. Не стала говорить «я же говорила», не стала благодарить. Она просто положила голову ему на плечо и взяла его за руку. Его ладонь была ледяной и пыльной.
— Прости, — глухо сказал он через минуту. — За стену. За всё это.
— Стену замажем, — тихо ответила Алина. — Штукатурка осталась в кладовке.
— Я больше так не могу, Алин. Я всю жизнь боялся её обидеть. А она... она просто не видит меня. Она видит только себя и свои ковры.
Он поднял голову и посмотрел на гостиную. Стена была изуродована. Четыре дырки зияли как раны. Но комната снова стала просторной. Воздух возвращался, вытесняя запах нафталина.
— Давай закажем пиццу? — вдруг предложил Сергей. — И выпьем вина. Прямо здесь, на полу. Среди пыли.
Алина улыбнулась. Впервые за вечер искренне. — Давай. А завтра я вызову клининг. Самый дорогой, какой найду. Чтобы вымыли всё до молекулы.
Сергей обнял её, прижав к себе крепко-крепко. За стеной, на лестнице, слышался грохот лифта — Зинаида Петровна увозила свое прошлое подальше от их будущего.
Алина посмотрела на стену. Да, её придется реставрировать. Но это была небольшая цена за свободу. Впервые за три года брака она почувствовала, что они с Сергеем — действительно одна команда. Невестка и сын закончились. Начались муж и жена.
И это стоило четырех дырок в стене.