— Галина Петровна, вы что творите?! Это же мамин сервиз! Я его даже на праздники лишний раз не достаю, а вы в него селедку положили?! Прямо на золотую каемку?! — голос Алины сорвался на визг, когда она застыла в дверях собственной гостиной, выронив из рук пакет с продуктами.
Яйца с глухим хлюпаньем разбились об ламинат, желтая жижа поползла к новым плинтусам, но Алина этого даже не заметила. Всё её внимание было приковано к сюрреалистичной картине, развернувшейся в её квартире, которую она с такой любовью и трепетом обставляла последние три года.
За её обеденным столом — тем самым, из массива дуба, который они с мужем купили в кредит и выплатили только месяц назад — сидела свекровь, Галина Петровна, и две её такие же пергидрольные подруги с лицами, на которых застыло выражение вечного недовольства миром. А во главе стола, как ни в чем не бывало, восседал ее муж, Вадим.
— О, явилась, не запылилась, — вместо приветствия прошамкала Галина Петровна, отправляя в рот кусок жирной селедки, с которой капало масло прямо на белоснежную скатерть ручной работы. — А мы тут, видишь ли, юбилей отмечаем. У тети Вали день рождения, а у них дома ремонт. Я подумала: чего добру пропадать? У вас хоромы просторные, места много. Вадик не возражал.
Алина перевела взгляд на мужа. Вадим, её любимый, надежный (как ей казалось) Вадим, сидел, вжав голову в плечи, и старательно изучал узор на своей тарелке. На той самой тарелке из чешского фарфора, которая досталась Алине от покойной бабушки и была для неё чем-то вроде святыни. Теперь на этой тарелке лежала гора обглоданных куриных костей и огрызок соленого огурца.
— Вадик... — прошептала Алина, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты разрешил?
— Алина, ну чего ты начинаешь? — наконец поднял глаза муж. В его взгляде читалась смесь вины и раздражения. Типичный взгляд человека, которого поймали на горячем, но которому лень оправдываться. — Мама попросила. Не чужие же люди. Посидят часок-другой и уйдут. Что тебе, жалко?
— Жалко?! — Алина шагнула в комнату, прямо по растекающимся яйцам, не чувствуя, как липкая субстанция пачкает подошвы дорогих замшевых сапог. — Вадим, я просила тебя об одном! Об одном, Вадим! Не пускать никого в квартиру, пока меня нет! Я уехала в командировку на два дня! На два дня! А вы тут устроили... шалман!
— Ты слова-то выбирай, деточка, — ледяным тоном перебила её Галина Петровна. Она отложила вилку (серебряную, тоже из бабушкиного приданого, которую Алина хранила в бархатном футляре) и вытерла жирные губы льняной салфеткой. Салфетку она скомкала и бросила прямо в салатницу с оливье. — Шалман — это у тебя в голове. А здесь сидят приличные люди. Интеллигенция! Валентина Сергеевна — заслуженный бухгалтер района, между прочим.
— Да хоть Папа Римский! — Алина чувствовала, как внутри закипает та самая холодная ярость, от которой темнеет в глазах. — Это моя квартира! Моя и Вадима! И я не давала разрешения устраивать здесь банкеты!
— Вот именно, — хмыкнула одна из подруг свекрови, женщина с необъятной грудью, на которой покоился массивный янтарный кулон, похожий на кусок застывшего меда. — Вадима. А Вадим — сын Галины Петровны. Значит, это и её дом тоже. Семья — это когда всё общее, милочка. А ты ведёшь себя как единоличница.
— Что?! — Алина задохнулась от возмущения. — Общее? Эта квартира куплена на первый взнос, который дали мои родители! И ипотеку платим мы с моей зарплаты, потому что Вадим полгода «искал себя»!
— Ну вот, началось, — картинно закатила глаза свекровь. — Деньгами попрекает. Я же говорила тебе, Вадик, она тебе не пара. Меркантильная, злая. Копейку заработала — и уже королева. А то, что мать мужа нужно уважать, — этому её не научили.
Вадим, вместо того чтобы одернуть мать, лишь тяжело вздохнул и потянулся к бутылке водки, стоящей посреди стола.
— Мам, ну правда, давайте не будем ссориться, — пробормотал он вяло. — Алина просто устала с дороги. Лин, иди переоденься, помой руки, садись с нами. Салатик вкусный, тётя Валя сама делала.
Это предложение прозвучало как издевательство. «Садись с нами». В своей собственной квартире, которую она вылизывала каждые выходные, превращая в уютное гнездышко, ей предлагали «присесть» с краю, как бедной родственнице, на празднике жизни, устроенном людьми, которые её презирали.
Алина обвела взглядом комнату. То, что она увидела, заставило её сердце сжаться от боли.
На её любимом бежевом диване, который она запрещала Вадиму использовать без пледа, сидела третья гостья — сухопарая старуха с ярко-фиолетовыми волосами. Она держала в руках бокал с красным вином и активно жестикулировала, рассказывая какую-то историю. Капля вина сорвалась с края бокала и полетела вниз. Алина как в замедленной съемке увидела, как бордовое пятно расцветает на светлой обивке.
— Ой, — равнодушно сказала старуха, заметив взгляд хозяйки. — Ничего страшного, застираешь. Сейчас порошки хорошие.
Но это было ещё не всё. В углу, на комоде, где стояли фотографии со свадьбы и коллекционные статуэтки, которые Алина собирала годами, теперь громоздились какие-то пакеты, сумки, чья-то грязная шапка. А одна из статуэток — изящная фарфоровая балерина — лежала на боку, и Алина с ужасом увидела, что у неё отбита рука.
— Кто... кто это сделал? — прошептала Алина, указывая дрожащим пальцем на сломанную фигурку.
— А, эта пылесборница? — махнула рукой Галина Петровна. — Да я просто сумку ставила, задела случайно. Подумаешь, велика ценность. Китайская дешевка. Я тебе потом новую куплю, в переходе за сто рублей пучок. Не делай трагедии из ерунды.
«Ерунда». Эта статуэтка была подарком её отца. Последним подарком перед тем, как его не стало. Он привез её из командировки в Питер, искал специально для неё, зная, как она любит балет. Для Алины это был не кусок фарфора, а частичка памяти. А для этой женщины — «китайская дешевка».
— Вон, — тихо сказала Алина.
В комнате повисла тишина. Даже Вадим перестал жевать.
— Что ты сказала? — прищурилась свекровь.
— Я сказала: вон отсюда! — голос Алины окреп, набирая силу. — Все! Немедленно! Забирайте свои салаты, свою селедку, свои грязные сплетни и убирайтесь из моего дома! Живо!
— Вадим! — взвизгнула Галина Петровна, поворачиваясь к сыну так резко, что её массивные серьги качнулись и ударили по щекам. — Ты слышишь?! Она выгоняет мать! Твою мать выгоняет на улицу, как собаку! Ты мужчина или тряпка?! Скажи ей!
Вадим втянул голову в плечи ещё сильнее, став похожим на напуганную черепаху. Он метался взглядом между разъяренной женой и деспотичной матерью, не зная, чью сторону принять. Привычка подчиняться маме боролась в нём со страхом перед разводом.
— Лин, ну успокойся, — заныл он. — Ну неудобно перед людьми. Мама же хотела как лучше. У тети Вали правда ремонт, там пыль, грязь... Куда им идти?
— В кафе! — рявкнула Алина. — В ресторан! В парк на лавочку! Мне плевать! Вадим, они испортили мою вещь! Они залили диван вином! Они жрут с коллекционного фарфора! Ты слепой?! Ты видишь, во что они превратили наш дом за один вечер?!
— Дом не музей, в нём жить надо! — парировала свекровь, вставая из-за стола. Она была высокой, грузной женщиной, привыкшей давить авторитетом. — А ты, невестка, слишком много о себе возомнила. «Мой дом», «моя посуда»... Пока ты замужем за моим сыном, всё здесь — наше. Семейное. И я, как старшая в роду, имею право решать, где и как нам собираться.
Она подошла к Алине вплотную, нависая над ней, как грозовая туча. От неё пахло тяжелыми, сладкими духами «Красная Москва» вперемешку с запахом жареного лука и алкоголя.
— Ты должна мне ноги целовать за то, что я тебе такого мужика воспитала, — прошипела она, брызгая слюной. — А ты нос воротишь. Неблагодарная! Я к тебе со всей душой, хотела наладить отношения, помочь по хозяйству...
— Помочь?! — Алина нервно рассмеялась. — Вы называете это помощью? Вы вломились в мою квартиру, как варвары! Вы рылись в моих шкафах? Откуда вы достали сервиз? Он был на верхней полке, убран в коробки! Вы что, проводили обыск?!
Галина Петровна на секунду смешалась, но тут же вернула себе наглое выражение лица.
— Я искала соль. И вообще, я мать, мне скрывать нечего. Я хотела проверить, насколько ты хорошая хозяйка. И знаешь, что я увидела? Бардак! Пыль на антресолях, белье неглаженое в шкафу. Позор! Бедный мой Вадик, в какой гадюшник он попал...
Это было последней каплей. Алина вспомнила, как все эти три года она старалась. Как готовила обеды из трёх блюд, как гладила рубашки Вадиму до идеальных стрелок, как создавала уют. И всё это ради того, чтобы эта женщина сейчас, стоя посреди её разоренной гостиной, назвала её дом гадюшником?
— У вас две минуты, — произнесла Алина ледяным тоном, глядя на часы на стене. — Если через две минуты вы не покинете эту квартиру, я вызываю полицию. И я напишу заявление о незаконном проникновении и порче имущества.
— Полицию?! На мать?! — ахнула тётка с кулоном. — Вадимка, ты слышишь? Она совсем с ума сошла!
— Время пошло, — Алина достала телефон и демонстративно начала набирать номер. — Одна минута пятьдесят секунд.
Гости засуетились. Перспектива общения с полицией явно не входила в их планы на этот вечер. Они начали поспешно собирать свои сумки, хватать со стола недоеденные бутерброды, заворачивая их в салфетки.
— Идёмте, девочки, — громко, с достоинством оскорбленной королевы, объявила Галина Петровна. — Нам здесь не рады. Здесь царит дух ненависти и стяжательства. Ноги моей больше не будет в этом проклятом доме!
Она бросила на Алину взгляд, полный такой ядовитой ненависти, что та невольно поежилась.
— А ты, сынок, — обратилась свекровь к Вадиму, который всё так же сидел за столом, опустив голову, — если у тебя есть хоть капля самоуважения, ты уйдешь с нами. Нельзя оставаться с женщиной, которая готова посадить твою мать в тюрьму. Собирайся!
Вадим поднял глаза на жену. В них была мольба. «Ну пожалуйста, останови это, извинись, сгладь ситуацию», — кричал его взгляд. Но Алина стояла непреклонно, как скала.
— Выбирай, Вадим, — сказала она тихо. — Или они уходят одни, и мы потом серьёзно разговариваем. Или ты уходишь с ними. Но если ты сейчас уйдешь, обратно дороги не будет. Я замки сменю сегодня же.
Вадим посмотрел на мать, которая стояла в дверях в позе ожидающего полководца. Посмотрел на жену, уставшую, бледную, но полную решимости.
— Мам... вы идите, — выдавил он из себя. — Я... я потом позвоню.
— Предатель! — плюнула Галина Петровна. — Подкаблучник! Тряпка! Я тебя не таким растила! Тьфу!
Она развернулась и, громко топая, вышла в коридор. Подруги посеменили за ней, бросая на Алину злобные взгляды. Через минуту входная дверь с грохотом захлопнулась, сотрясая стены.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и тяжелым дыханием Вадима.
Алина медленно опустилась на стул — единственный, который не был занят гостями. Сил не было. Адреналин отступил, и навалилась дикая, свинцовая усталость. Она посмотрела на грязный стол, на разбитые яйца у входа, на пятно вина на диване.
— Ты довольна? — буркнул Вадим, наливая себе водки дрожащей рукой. — Опозорила меня перед родственниками. Мать теперь год со мной разговаривать не будет.
Алина посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. Словно видела его впервые.
— Вадим, а ты ничего не перепутал? — спросила она устало. — Это ты меня опозорил. Ты позволил им превратить наш дом в проходной двор. Ты позволил своей матери рыться в моих вещах. Ты молчал, когда она поливала меня грязью.
— Она же мама! — взорвался Вадим. — Она пожилой человек! У неё характер сложный, да. Но можно же было быть мудрее! Промолчать, улыбнуться...
— Промолчать? — перебила Алина. — Чтобы она и дальше приходила сюда, как к себе домой? Чтобы она решала, как нам жить? Ты понимаешь, что она сломала папин подарок?
— Да куплю я тебе эту статуэтку! — отмахнулся Вадим. — Нашла из-за чего истерику закатывать. Подумаешь, память. Живые люди важнее вещей!
— Живые люди должны вести себя как люди, а не как свиньи, — отрезала Алина. — Вадим, я так больше не могу. Это не первый раз. Помнишь, как она пришла, когда я болела, и начала выкидывать мои лекарства, потому что «химия убивает», и заставила пить керосин? Помнишь, как она переставила мебель в спальне, пока мы были в отпуске, потому что «по фен-шую кровать должна стоять ногами к двери»?
— Она хотела помочь! — упрямо твердил Вадим.
— Она хотела контролировать! — Алина стукнула ладонью по столу. — И ты ей это позволяешь. Ты никогда, ни разу не встал на мою сторону. Ты всегда выбираешь её.
— Потому что она мать! Материнская любовь свята! А жен может быть много! — выкрикнул Вадим и тут же осекся, поняв, что ляпнул лишнее.
Алина замерла. Эти слова повисли в воздухе, как топор палача.
— Ах вот как... — прошептала она. — Жен может быть много... Значит, я для тебя просто очередная? Расходный материал?
Вадим попытался сдать назад: — Лин, ну я не то имел в виду... Я на эмоциях... Ты меня довела...
— Нет, Вадим. Ты сказал именно то, что думал. То, что тебе вдолбила в голову твоя драгоценная мамочка. Что невестка — это чужая девка, прислуга, инкубатор для внуков, но не человек. А настоящая семья — это ты и мама.
Алина встала. Внутри неё вдруг стало пусто и спокойно. Решение, которое зрело месяцами, оформилось мгновенно и четко.
— Знаешь, ты прав. Жен может быть много. А мама у тебя одна. Вот и иди к ней.
— В смысле? — Вадим уставился на неё непонимающим взглядом.
— В прямом. Собирай вещи. Прямо сейчас. И уходи к маме. Празднуйте юбилей тёти Вали, обсуждайте, какая я стерва, пейте водку. Но не здесь.
— Ты меня выгоняешь? — Вадим усмехнулся, всё ещё не веря в серьезность происходящего. — Из-за ссоры с мамой? Лин, не дури. Проспись, утром поговорим.
— Я не сплю, Вадим. Я, наоборот, проснулась. Наконец-то проснулась. Я три года пыталась быть хорошей невесткой. Пыталась заслужить её любовь, твоё уважение. Терпела, глотала обиды. Думала: «Ну, это же семья, надо терпеть». А ради чего? Чтобы в собственном доме чувствовать себя гостьей? Чтобы муж называл меня расходным материалом?
Она пошла в спальню, достала из шкафа большой дорожный чемодан Вадима и швырнула его на кровать. Открыла его шкаф и начала методично, охапками, кидать туда его вещи. Рубашки, джинсы, носки — всё летело в кучу.
Вадим прибежал следом, пытаясь её остановить.
— Ты что творишь?! Алина, прекрати! Ты не имеешь права! Это и мой дом тоже!
— По документам — мой, — холодно напомнила Алина, не прерывая своего занятия. — Ипотека на меня. Ты только прописан. А за коммуналку ты платил последний раз полгода назад. Твой вклад в этот дом — это только грязь и проблемы твоей мамочки.
— Я в суд подам! — взвизгнул Вадим. — Я половину отсужу!
— Подавай, — Алина кинула в чемодан его любимую игровую приставку. — Судись. Дели ложки и вилки. Только учти: у меня все чеки сохранены. И выписки с карт, с которых платилась ипотека — там только моя фамилия. Мои родители не зря на юристе настояли при оформлении.
Это был удар ниже пояса. Вадим знал, что она права. Он всегда отмахивался от финансовых вопросов, считая, что жена «разберется». И теперь это сыграло против него.
— Лин... — тон Вадима сменился с агрессивного на жалобный. — Ну прости. Ну перегнул я палку. Ну дурак. Не выгоняй. Куда я пойду на ночь глядя?
— К маме, Вадик. К маме. Она же тебя ждала. Вот и иди.
Алина застегнула молнию на чемодане. Он распух и застегивался с трудом, но она справилась. Выкатила его в коридор.
— Одевайся.
— Я не уйду! — Вадим уселся на пуфик в прихожей и скрестил руки на груди. — Вызывай ментов, если хочешь. Я муж, я здесь прописан, имею право жить.
Алина посмотрела на него с такой жалостью, с какой смотрят на больное, капризное животное.
— Хорошо. Можешь оставаться, — сказала она спокойно.
Вадим торжествующе ухмыльнулся. Он знал, что она сдастся. Женщины всегда сдаются, стоит только надавить или пригрозить скандалом.
— Но есть один нюанс, — продолжила Алина. — Завтра я меняю замки. И подаю на развод. А пока мы ещё в браке...
Она достала из сумочки телефон, нашла нужный контакт и нажала вызов.
— Алло, Паша? Привет. Извини, что поздно. Да, случилось. Помнишь, ты говорил, что ищешь комнату на время сессии? Да. Приезжай прямо сейчас. Можешь с друзьями. У меня тут вечеринка намечается. Да, бесплатно. Просто поживите у меня недельку-другую.
Вадим побледнел. Паша был двоюродным братом Алины, мастером спорта по боксу, двухметровым амбалом, который терпеть не мог Вадима и называл его «офисным планктоном».
— Ты чего удумала? — прошептала Вадим.
— Ну как чего? — Алина мило улыбнулась. — Дом же общий. Семья — это когда всё общее, как твоя мама сказала. Вот, приедт мой брат, поживет. Он парень веселый, громкий, на барабанах играет. Вам с ним будет весело в одной квартире.
В дверь позвонили. Нет, это ещё не был Паша. Это вернулся кто-то из гостей свекрови — видимо, забыли что-то в спешке.
Алина открыла дверь. На пороге стояла сама Галина Петровна. Она выглядела растерянной, весь её боевой запал куда-то испарился.
— Алина... — начала она елейным голосом. — Там дождь пошел... А такси долго ждать... Может, мы переждем у вас? Вадик нас отвезет потом?
— Вадик сейчас сам поедет, — громко сказала Алина, чтобы слышал и муж. — Вместе с вами.
Она вытолкнула чемодан на лестничную площадку, прямо под ноги свекрови.
— Забирайте своё сокровище, Галина Петровна. Вы же так переживали, что ему со мной плохо. Теперь ему будет хорошо. С вами.
— Что?! — глаза свекрови округлились. — Ты выгнала мужа?! Из-за пустяка?!
— Это не пустяк, — Алина посмотрела ей прямо в глаза. — Это моя жизнь. И в ней больше нет места ни для вас, ни для вашего сына.
Вадим вышел в коридор, надевая куртку. Он уже понял, что проиграл. Упоминание о Паше и решимость в глазах жены сделали своё дело.
— Ну ты и стерва, Алина, — бросил он на прощание. — Ты ещё приползешь. Одинокая баба с ипотекой и кошкой никому не нужна.
— Лучше быть одной, чем с предателем, — ответила она и захлопнула дверь.
Щелкнул замок.
Алина осталась одна. В квартире пахло селедкой, дешевыми духами и перегаром. По полу растекались разбитые яйца. На диване красовалось пятно. Балерина лежала без руки.
Но странное дело — Алина не чувствовала горя. Она чувствовала облегчение. Огромное, невероятное облегчение, словно с плеч свалился мешок с камнями, который она тащила три года.
Она подошла к окну. Там, внизу, под дождем, Галина Петровна что-то кричала Вадиму, размахивая руками. Вадим уныло катил чемодан по лужам, пытаясь открыть зонтик, который выворачивало ветром. Они ругались. Свекровь, видимо, уже начала пилить сына за то, что он позволил себя выгнать, а он огрызался.
«Идеальная семья», — подумала Алина. — «Теперь они наконец-то воссоединились».
Она задернула шторы, отрезая от себя этот унылый вид.
Включила музыку — громко, свой любимый рок, который Вадим терпеть не мог. Нашла пакет для мусора. Сгребла со стола остатки «пиршества» вместе со скатертью. Одной рукой. Решительно.
Салатница с оливье полетела в ведро. Кости, огрызки, недопитые бутылки — всё туда.
Она взяла в руки сломанную статуэтку. Погладила её по холодному фарфоровому боку.
— Ничего, пап, — прошептала она. — Мы её склеим. Руку вернем на место. А вот жизнь склеивать не будем. Купим новую. Лучше прежней.
Алина взяла тряпку и принялась оттирать пол. Желток отмывался плохо, но она терла с остервенением, смывая не просто грязь, а следы присутствия в её жизни чужих, токсичных людей. С каждым движением руки ей становилось легче.
Квартира постепенно возвращала свой вид. Запах выветривался в открытое окно. Дом снова становился её крепостью. Только её.
Где-то через час телефон пиликнул. Сообщение от Вадима: «Мама говорит, у неё давление поднялось из-за тебя. Если с ней что-то случится — это на твоей совести. Скинь денег на такси, мне до нее ехать не на что».
Алина прочитала, усмехнулась.
Нажала «Заблокировать». Затем открыла список контактов, нашла «Свекровь» и тоже нажала «Заблокировать».
Тишина в квартире стала звенящей, чистой, благословенной. Алина заварила себе свежий чай, достала шоколадку, которую прятала от вечно худеющего (но жрущего по ночам) мужа, и села в любимое кресло.
Впервые за три года она была абсолютно счастлива. Она была свободна. И это чувство стоило любого разбитого сервиза.