Когда я выходила за Игоря, все говорили, что мне повезло. Высокий, спокойный, с мягкой улыбкой и аккуратно застёгнутой на все пуговицы рубашкой. На свадьбе его мать, Зоя Павловна, сияла, как на большом празднике, и повторяла каждому гостю:
— У меня сын золотой. Он молится, работает, ни разу голоса не поднял. Береги его, доченька, он у меня один.
Тогда я кивала и верила. Хотелось верить.
Жить мы стали в их трёхкомнатной квартире: мы с Игорем в дальней комнате, свекровь — в средней, ближе к кухне. Всё в этом доме дышало её властью. От натёртых до блеска медных ручек до аккуратно подписанных банок с крупой. Даже запах здесь был её: горьковатый, тяжёлый, смесь лаврового листа, старого одеколона и мокрой тряпки.
С утра Зоя Павловна выходила на кухню в халате и начинала командовать:
— Чайник поставь. Хлеб не кроши, а режь ровно. Крошки подметай сразу, не разводи свинарник, у меня сын чистоплотный.
При Игоре она была особенно мягкой, как будто под светом сцены. Подносила ему тарелку поближе, поправляла воротник:
— Сыночек, тебе лишнюю котлетку? Ты у меня труженик, силы нужны.
Он улыбался ей, кивал, а на меня почти не смотрел. Только, когда она отворачивалась, уголок его губ чуть дёргался — как предупреждение.
Настоящий Игорь выходил из своей оболочки вечером, когда мы оставались одни и дверь в нашу комнату закрывалась. Стоило мне что-то спросить — о работе, о планах, просто о том, как прошёл день, — он мог резко отодвинуть стул так, что тот скрипел по линолеуму, и холодно бросить:
— Помолчи, голова и так гудит.
Первый раз он толкнул меня случайно, как он сказал. Я поставила кружку не на ту подставку, капля чая пролилась на стол. Игорь вскочил, выдохнул сквозь зубы, резко оттолкнул меня в сторону. Я ударилась плечом о холодильник, ложки в стакане зазвенели.
— Смотри, что делаешь, — прошипел он. — Руки кривые, кругом бардак.
А через минуту вышел в коридор, и голос сразу стал мягким:
— Мама, ты отдыхай, я сам посуду помою.
Я долго стояла, держась за плечо, и смотрела на бледное пятно на дверце холодильника, где стёрлась краска от времени. Пахло старым маслом и чем-то пригорелым. В горле стоял ком, а в голове стучало слово: «случайно».
Когда я попыталась рассказать об этом Зое Павловне, она даже не дала договорить.
— Ты что, девочка, — отмахнулась она, вытирая тарелку белым, до жёсткости высохшим полотенцем. — Мой Игорёк? Он у меня ангел. Это ты нервная, всё выдумываешь. Молодёжь нынче мнительная, сериальчиков насмотритесь, а потом в каждом мужчине злодея видите.
Я смотрела на её узкие губы, плотно сжатые, и понимала: там, за этой линией, мой голос не пробивается. Для неё я была гостьей в её царстве, временной. А сын — святыней.
С каждым днём Игорь становился всё жёстче. Стоило мне задержаться на кухне, не уложиться в её негласные сроки приготовления ужина, он заходил в комнату, захлопывал дверь так, что дребезжали стёкла в шкафу, и начинал говорить вполголоса, но так, что каждое слово резало:
— Никто. Ничего из себя не представляешь. Жить с тобой — наказание. Смотри, как ты одеваешься, как разговариваешь. Без меня кто на тебя посмотрит?
Иногда он толкал меня мимоходом, когда проходил в узком коридоре. Иногда срывался и рвал мои вещи — однажды схватил свитер, мой любимый, в мелких белых катышках, и разорвал пополам, как газету.
— Фу, тряпка, как ты сама, — бросил на пол.
Я подняла половинки, прижала к груди. Запах дешёвого порошка, которым я его стирала, смешался с запахом его пота и злости.
Ночами я просыпалась от тусклого света экрана. Он лежал рядом, спиной ко мне, телефон светился голубоватым светом под одеялом. Пальцы быстро бегали по экрану. Иногда он усмехался, тихо, почти беззвучно. Я видела в отражении шкафа его лицо — совсем другое, живое, заинтересованное. Не для меня.
В один из таких вечеров, когда он ушёл в ванную, оставив телефон на подзарядке, я увидела открытый разговор. Женская фотография, трогательные сообщения, обещания встретиться «как только отпустит». Я не стала читать дальше. Закрыла, будто обожглась.
Наутро, набравшись смелости, снова заговорила с Зоей Павловной. Слова путались, слёзы подступали.
— Он… он общается с другой. И толкает меня. Обзывает. Я… я не знаю, как нам дальше…
Она сняла с плиты кастрюлю, поставила на подставку, повернулась ко мне с таким выражением, будто я только что плюнула в икону.
— Ты… — она даже запнулась. — Ты в своём уме? Он у меня столько работает, столько терпит. Это он с тобой мучается. Перестань его очернять. Я вижу, как он к тебе относится: ни разу голоса не поднял при мне! Ни разу! А вот ты… всё жалуешься и жалуешься. Неблагодарная и ленивая.
Слово «ленивая» она произнесла особенно громко, будто для соседей за стеной.
После этого разговора во мне что-то треснуло. Я перестала доказывать. Но и смириться не могла. Вечером, лежа на кровати и глядя в потолок с жёлтыми пятнами старой краски, я думала, что, может, я правда с ума схожу. Днём одно, ночью другое. На людях он — образец, дома — чужой.
Мне нужен был кто-то, кто увидит то, что вижу я. Хоть какая-то истина, не завязанная на его улыбку и мамины слова.
Я долго не решалась, но однажды, придя с работы пораньше, я поставила на шкаф в нашей комнате маленькую чёрную «точку» — крохотную камеру, которую купила заранее, пряча покупку в старом шарфе. Руки дрожали так, что я едва не уронила её в пыль за шкафом. Подключила, проверила на своём телефоне изображение. На экране появилась наша комната: мятая зелёная покрывала, старый шкаф с шатающейся дверцей, стул с моим халатом.
Я не хотела мстить. Я просто боялась, что ещё немного — и начну сомневаться в собственных воспоминаниях. Запись должна была стать моей опорой, доказательством, что это всё действительно происходит.
Дни потянулись, как густой сироп. Камера молчаливо смотрела. Она видела, как Игорь по ночам переписывается, как он, вернувшись раздражённым, срывает злость на мне: вырывает из рук тарелку, швыряет в мой адрес слова, от которых я сжимаюсь в комок. Видела, как он толкает меня плечом, как рвёт мой старый платок, как презрительно говорит: «Ты никто, запомни. Без меня ты пустое место».
Я по вечерам просматривала записи, сидя на кухне, пока Зоя Павловна возилась с банками на балконе. У меня внутри тошнило от собственного лица на экране: испуганного, зажатого. Слышала свой дрожащий голос, его холодный смех. Иногда я ставила запись на паузу и просто сидела, слушая тикание часов и шум машин за окном.
Однажды Зоя Павловна устроила сцену при всей родне. В гости приехала её сестра с мужем, племянница. Стол ломился: селёдка под шубой, винегрет, горячая картошка, холодное мясо под луком. Пахло майонезом, жареным маслом и чем-то кислым от солений. Я весь день нарезала, мыла, натирала, а к вечеру уже не чувствовала спины.
За столом Зоя Павловна вдруг громко сказала:
— Надо, наверное, семейным советом разобраться. А то у нас невестка совсем распоясалась. Сыночка моего не уважает, жалуется на него, сочиняет невесть что.
Все головы повернулись ко мне. Игорь сидел рядом, словно ни при чём, опустив глаза в тарелку.
— Он у меня святой человек, — повысила голос Зоя Павловна. — Слышите? Святой. Работает, не пьёт, не гуляет, ни разу голоса не поднял! Это я вам говорю, мать, я его с пелёнок знаю. А она… вон сидит, губы надула, жертву из себя строит.
Племянница фыркнула.
— Сейчас такие пошли, — вставила она. — Чуть что — сразу «мне плохо, меня не понимают». У тебя муж золотой, а ты, видимо, сказок насмотрелась.
— Вот именно, — подхватил дядя. — Мужик в доме — опора. А вы только и умеете, что ныть.
Слова сыпались, как камни. Я чувствовала, как к горлу поднимается тяжёлый ком. Руки лежали на коленях, пальцы вцепились в ткань юбки так, что побелели костяшки. В висках стучало: «Скажи, покажи, докажи…»
— Пусть она сейчас при всех скажет, за что она на моего сына наговаривает, — требовала Зоя Павловна. — Пусть кается. Иначе не знаю, как нам дальше под одной крышей жить.
Игорь поднял глаза. Взгляд скользнул по мне, как лезвие. В нём читалось что-то вроде предупреждения: молчи.
Но во мне, вместо привычного страха, вдруг поднялась какая-то твёрдая тихая волна. Я почувствовала, как выпрямляю спину. Вдохнула. Выдохнула.
Я медленно отодвинула стул, встала. Ноги были ватными, но я заставила себя сделать шаг к середине стола. Из кармана юбки достала телефон. Пальцы дрожали, но я удержала его.
— Я не буду ничего доказывать словами, — мой голос прозвучал неожиданно ровно. — Вы все верите тому, что хотите верить. Маме Игоря, его улыбке. Это ваше право.
Я положила телефон на стол, прямо между салатницей и хлебницей.
— Давайте вы посмотрите и сами решите, кто из нас говорит правду. Не по рассказам. По тому, что увидите своими глазами.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как на кухне капает из плохо закрытого крана. За окном проехала машина, фары на секунду скользнули по стене.
Я разблокировала телефон, открыла папку с самым страшным. Выбрала запись, где он швыряет в меня слова и вещи. Поддерживающе сжала губы — чтобы не заплакать раньше времени.
— Что это ещё за номера? — скривилась Зоя Павловна. — Телефон убери, здесь взрослые люди разговаривают…
— Нет, — перебила я её и сама удивилась своему тону. — Сегодня — нет.
Я нажала на кнопку воспроизведения и развернула экран так, чтобы всем было видно. На маленьком прямоугольнике вспыхнула знакомая картинка нашей комнаты. На экране я стояла у шкафа, держала в руках свою кофту. В кадр резко вошёл Игорь, лицо перекошено, голос — уже на повышенных тонах.
Первый звук из телефона разрезал тишину за столом.
Из телефона вырвался его голос, знакомый до боли, только чужой, как через треснувшее стекло:
— Сколько можно, ты мне всю жизнь испортила! — на записи его дыхание рваное, тяжёлое, будто он бежал. — Я что сказал? Я тебя спрашиваю!
На экране я — в домашней кофте, с мокрыми от посуды руками. Стою у стола, передо мной тарелка. Игорь влетает в кадр, плечи напряжены, глаза узкие, губы тонкой полоской. Я что-то лепечу, почти не слышно, и в следующий миг тарелка со звоном летит мимо меня в стену. Осколки белеют на полу, стекает подливка, на стене расплывается жирное пятно.
За столом у Зои Павловны кто‑то всхлипнул. Ложки притихли над тарелками. Селёдка под шубой блестела, как кусок чужого праздника, неуместного в этой тишине.
На записи я отшатываюсь, прижимаюсь спиной к двери. Он подходит вплотную, его тень закрывает меня почти полностью. Я даже через экран помню запах его разогретого тела, едкий аромат жареного масла и табака, въевшийся в рубашку.
— Куда собралаcь? — рычит он, опираясь ладонью о дверь рядом с моей головой. — Ты без меня никто, слышишь? Никто!
Телефон на столе дрожал от его голоса. Вживую он молчал, сидел каменным, только челюсть ходила ходуном.
Запись щёлкнула, картинка сменилась. Дата и время в углу экрана, маленькие циферки, мигают, как чужие свидетели. Другой ракурс — видно, что телефон стоит на шкафу. Я на кухне у плиты, пар поднимается от кастрюли. Он сидит за столом, уткнувшись в телефон.
— Да, солнышко, конечно, приеду, — его голос на записи мягкий, ласковый, таким он никогда со мной не говорил. — Да брось, она никуда не денется, обуза она… Привыкла, что я всё тяну.
Я на экране оборачиваюсь, замираю, в руке половник. Он, даже не взглянув, отталкивает меня плечом, встаёт, проходит мимо. В кадре — его ухмылка, когда он снова склоняется над телефоном в коридоре.
— Это подделка! — резко выкрикнула Зоя Павловна, вскакивая. Щёки уже не розовые, а пятнами. — Сейчас столько всего накрутить можно! Ты там нарезала, смонтировала, знаем мы…
— Подделка? — тихо переспросила я и листнула дальше.
Новая запись. Я сижу на диване, с дочкой на руках. Она тогда была ещё совсем маленькой, в розовом бодике с утёнком. Игорь стоит посреди комнаты, размахивает рукой.
— Не реви, слышишь, не реви! — кричит он где‑то за кадром, и я сжимаюсь над ребёнком, заслоняя её плечом. — Захотела уйти — уходи хоть сейчас, я тебе ребёнка не отдам! Мать у меня за меня горой, тебя никто слушать не станет!
Где‑то в углу кадра видно настенные часы, стрелки ползут, подтверждая: это не один случай, не одна вспышка. Это — наша обычная жизнь.
Кто‑то из двоюродных вздохнул:
— Ничего себе… Я думал, вы шутите, когда говорили, что он вспыльчивый.
Игорь резко двинулся, стул скрипнул.
— Выключи, — процедил он. — Немедленно выключи эту мерзость.
Он потянулся к телефону, но дядя Паша, тот самый, что недавно вещал про «опору в доме», перехватил его за запястье.
— Сядь, Игорь, — неожиданно твёрдо сказал он. — Послушаем до конца.
— Отпусти, — почти зашипел Игорь. — Это наши личные дела!
— Личные? — впервые за вечер в голосе Зои Павловны прорезалась хрипотца. — А когда ты по всему дому орёшь, что она никто и звать её никак, это тоже личные?
Я включила следующую запись. На ней Игорь разговаривал с другом по видеосвязи, но в кадр попадал только он и кусок стены с календарём.
— Да конечно, она пожалуется, — смеялся он. — Ты её не знаешь. Подумает, что кто‑то спасёт. А я знаю, как её на место поставить. Пара криков, пару раз напомнить, что ребёнка без меня ей не дадут, и всё, тише воды. Мать у меня любого уверит, что я святой, она же меня боготворит.
Слово «святой» упало в комнату, как камень в тарелку с винегретом. Никто не притронулся к еде, майонез на салате начал подсыхать по краям.
Тишина была густая, в ней слышался даже слабый гул холодильника на кухне. Зоя Павловна стояла, прижавшись пальцами к спинке стула. Лицо у неё стало серым, только на шее проступили красные пятна, будто кто‑то прикоснулся раскалённым железом.
— Хватит, — наконец выдавила она. — Пожалуйста… выключи.
Я нажала паузу. Вдруг стало слышно, как за окном кто‑то тащит по двору металлическую тележку, звон цепей тонко прорезал комнату.
Зоя Павловна опустилась на стул, как будто в ней разом что‑то сломалось. Глаза не поднимала, смотрела в точку куда‑то в скатерть, где растеклось масло от селёдки.
— Я… — она сглотнула. — Я не знала.
— Мам, да что ты… — начал Игорь, но она вдруг повернулась к нему так, что он осёкся.
— Молчи, — сказала она голосом, которого я за все годы не слышала. Без визга, без упрёков — глухо, как удар лопатой о землю. — Молчи, пока тебя не спросили.
Она перевела взгляд на меня. В её глазах не было ни прежнего презрения, ни холодной победы. Скорее — растерянность и какой‑то застенчивый стыд.
— Я… я была слепа, — прошептала она. — Ты прости меня, если сможешь. Я тебя не слушала. Я… тебя предала.
Я почувствовала, как что‑то горячее поднимается к горлу. Не слёзы — скорее, распрямляющаяся изнутри обида. Она больше не давила, а просто занимала своё место.
— Поздно извиняться, — вскинулся Игорь. — Все вы тут… Сговорились, да? Решили сделать из меня чудовище! Она же сама меня до этого доводит, вы не видите? Это она провоцирует, специально!
— Игорь, замолчи уже, — резко перебил его дядя Паша. — На записях кто кричит и тарелки швыряет? Тоже монтаж? Ты что, нас совсем за глупцов держишь?
Племянница, та что фыркала про «нытьё», тихо отодвинула от себя тарелку.
— Я… наверное, погорячилась, — пробормотала она, не глядя на меня. — Я не думала, что всё так.
Зоя Павловна шумно втянула воздух.
— Встань, — обратилась она к сыну. — И извинись. Сейчас. При всех. Перед женой. И… перед дочкой, хоть она и маленькая. Но перед ней тоже.
— Мам, ты с ума сошла? — он даже засмеялся, но смех вышел ломким. — Я мужик или кто? Я должен перед ней на коленях ползать теперь?
— Мужчина, — твёрдо сказала она, — тот, кто за свои слова отвечает. А ты… громкий ты. Это не одно и то же.
Она снова повернулась ко мне.
— Скажи… что ты теперь собираешься делать? — спросила, с трудом подбирая слова.
Я почувствовала, как все взгляды упёрлись мне в лицо. Ещё недавно я бы съёжилась, захотела провалиться в пол. А сейчас вдруг стало удивительно спокойно. Я почувствовала спину — свою, прямую, не чужую.
— Я не буду больше жить в страхе, — произнесла я медленно, словно проверяя каждое слово на крепость. — Либо Игорь идёт к специалисту, занимается своим характером, своим гневом. Либо мы расстаёмся. И ещё… — я перевела взгляд на него. — Мы больше не будем жить с твоей мамой. Отдельно. Сначала снимем жильё, потом будем думать, как дальше. Но этот дом для меня больше не крепость, а… слишком много здесь криков.
Игорь вскочил.
— А кто тебя спрашивал? Ты вообще без меня… — он запнулся, потому что Зоя Павловна тоже поднялась.
— Сын, — сказала она, и в этом «сын» не было ни ласки, ни привычного умиления. — Она права. Либо ты берёшься за голову, ищешь помощь, учишься говорить без крика… Либо готовься к тому, что останешься один. Я… — она запнулась, но продолжила: — Я не буду больше покрывать тебя. И если она решит уйти, я помогу ей с внучкой чем смогу. Потому что ребёнку нужен дом без страха.
Он смотрел на неё, как на чужого человека.
— Ты на её сторону? — прошептал он.
— Я на стороне правды, — тихо ответила она. — Святой человек — это не тот, кого соседи хвалят. Это тот, кто дома не превращается в чужого. А ты… — она махнула рукой, словно не находя слов.
Я почувствовала, как внутри что‑то щёлкнуло, словно замок, который долгие годы был закрыт изнутри, а теперь его повернули. Я взяла телефон со стола, аккуратно обошла тарелки, поняла, что мне трудно дышать в этой комнате, пропитанной майонезом, жареным луком и нашим общим стыдом.
В коридоре было прохладнее, пахло пылью ковра и старой обувью. Я накинула куртку, шарф, привычно проверила карман с ключами. Сзади послышались шаги — это Зоя Павловна вышла вслед.
— Если… если тебе понадобится, чтобы я посидела с внучкой, — выговорила она, не поднимая глаз, — просто скажи. Не из вежливости… по‑настоящему.
Я кивнула. Ответить длинно не было сил.
Дверь подъезда скрипнула, морозный воздух ударил в лицо, пахнул железом перил и выхлопом от машин во дворе. Я вышла на крыльцо и впервые за долгое время не ссутулилась, не спрятала подбородок в воротник. Подняла голову. Снег под ногами хрустел чётко и громко, как будто подтверждая: шаг за шагом я иду уже по своей дороге.
За моей спиной не шептались. Там осталось тяжёлое, но честное молчание людей, которым наконец показали их собственную жизнь без прикрас. Маска «святого человека» лежала разбитой где‑то на том праздничном столе, среди остывшей картошки и неразрезанного торта.
А впереди было неизвестно что, но я знала одно: я больше не вернусь в ту роль, где меня можно было поставить «на место» криком и страхом. Моё место теперь я выбираю сама.