«КТО РАЗРЕШИЛ!..» «Кто разрешил Ст. Рассадину высказать своё мнении на страницах журнала, который читают тысячи других граждан?»— пишет и редакцию «Советского экрана» один из его читателей.
Честно говоря, такой вопрос озадачивает. Сначала даже не знаешь, что ответить. В самом деле, кто разрешил? И разно необходимо чьё-то специальное разрешение? Наконец, с чьим же мнением, если не со своим, должен выступать критик?
Но лучше по порядку.
В пятом номере «Советского экрана» за этот год была напечатана моя рецензия «Красота или красивость?» — о кинофильме «Человек-амфибия». В ней критиковался этот фильм, и была сделана попытка хотя бы частично ответить на вопрос: почему, несмотря но явные просчеты, он пользуется у многих зрителей популярностью.
В ответ на рецензию пришли письма. Есть среди них и такие, что разделяют мою точку зрения. Есть такие, что разделяют частично. Но гораздо больше писем протестующих, спорящих.
Конечно, легче всего мне было бы защититься от критики цитатами из писем, поддерживающих рецензию. Но это была бы именно защита. А цель у статьи иная, и поэтому я буду говорить лишь об «отрицательных отзывах».
Итак, «кто разрешил» высказывать в журнале именно свою точку зрения? И как я осмелился выступить против мнения «всех советских зрителей?» Эти сердитые вопросы звучат не в одном письмо.
Прежде всего: неверно, что фильм нравится всем. Неверно даже, что он нравится подавляющему большинству. Об этом говорят хотя бы сами письма. Да и вообще, странное дело: как только кому-нибудь понадобится, чтобы его точка зрения выглядела поубедительнее, он тут же объявляет своими единомышленниками всех своих знакомых, сослуживцев, сверстников, а то и весь свой город.
Насчет города — не преувеличиваю. Ток и пишут: «Весь Симферополь был потрясен этой кинокартиной. Мы ещё но слышали отрицательных отзывов о ней». (Это из письма Н. Грицай). «Если это о ваших силах, будьте добры, передайте авторам фильма большое спасибо от всех зрителей г. Днепропетровска» (Л. Родионова).
Кто знает? Может, Н. Грицай и Л. Родионова проводили всенародный опрос в Симферополе и Днепропетровске? Может, они возьмут и пришлют протоколы этих референдумов, да еще заверенные справками Горсовета?
А если говорить серьезно, то гораздо труднее и ответственное иметь свое собственное мнение и отстаивать его, чем прятаться за спину некоего «среднего», «обобщенного» читателя или зрителя.
К сожалению, такое еще нередко встречается в читательских письмах: при малейшем несогласии с мнением критика иной читатель начинает не очень осторожно использовать слово «народ», объявляя себя его полпредом.
Наиболее ретивые читатели вдобавок предлагают навсегда отстранить критика от критической деятельности.
«Я не знаю, кто по профессии тов. Рассадин,— многозначительно пишет из Ростова-на-Дону В. Иванченко,— а я думаю так: — Нам но нужна Западно-Европейскоя буржуазная любовь, но нам но нужна и животная любовь, что иногда проскальзывает в наших фильмах, о ней, вероятно, и мечтает тов. Рассадин».
А вот ещё письмо: «Самое досадное то, что тов. Рассадин основывается на собственном мировоззрении, преподнося его в виде высшего академического взгляда на бытие... Он всё осуждает, всему противоречит до предела субъективного цинизма». (Н. Ярыгин, Москва).
Между прочим, среди людей, с которыми я говорил о фильме, нашелся-таки один, кому фильм «Человек-амфибия» понравился. Это мой большой друг, талантливый молодой писатель. Мы с ним поспорили, не убедили друг друга — но, разумеется, не поссорились. Ему не пришло в голову обвинять меня в «субъективном цинизме», и я не предложил ему бросить занятия литературой. Расхождения во вкусах — даже серьезные — очень естественны, и, к счастью, никогда не удастся всех привести к общему вкусовому знаменателю. Это не значит, что спорить не НУЖНО. Но надо спорить, а не бросаться могильными плитами.
Разумеется, просто невежливо обзывать несогласных с тобой всякими некорректными словами. И нескромно объявлять себя самого рупором народа. Но если бы речь шла только о невежливости и нескромности! Если бы, наконец, дело было только в моей маленькой рецензии!..
В последние годы в нашей печати часто возникают споры с тем или иным читателем. Полемика с читательскими письмами или, напротив, дружеская их поддержка стали одним из популярных жанров публицистических выступлений. Среди опубликованных писем были и такие, как письмо кандидата исторических наук, требовавшего сжечь — в буквальном смысле— «Муху-Цокотуху» Корнея Чуковского. Другой читатель, впервые ознакомившись со стихами Михаила Светлова, решил вдруг, что они никуда не годятся. Третий предложил «удалить из библиотек» гордость советской исторической литературы — книги Юрия Тынянова.
Всё это можно записать в курьезы. Но уж слишком похожи они друг на друга...
Лет десять-пятнадцать назад в печати были ещё нередки такие выступления.
Если, скажем, критик решал обругать то или иные фильмы или книги, он прибегал к универсальной формуле: «Народ но принял такие произведения, как..,» — и следовал нужный в данном случае список. Формула поощрения была аналогичной: «Народ принял и полюбил такие произведения, как...».
К счастью, сейчас положение изменилось. Сейчас вряд ли кто из критиков позволит себе пользоваться этой формулой.
Но иной читатель — то ли по неискушенности, то ли еще почему-то — нет-нет, да и воспользуется ею. И невдомек ему, что он на это не имеет права, точно так же, как и критик. И невдомек еще, что разделяемая им с художником ответственность за судьбы искусства требует от читателя многого — и, между прочим, постоянного повышения своего эстетического уровня.
Ведь если мы требуем от работников искусства поисков, творческого беспокойства, — если так, то почему мы должны прощать самодовольство и самоуспокоенность ценителям этого искусства? …
Да, рецензия, подписанная именем критика, выражает его личное мнение. Так и должно быть. Трудность здесь в том, чтобы это личное мнение было по возможности ближе к объективной истине.
Вот об этом и надо спорить,— о не о праве критика на свое суждение. …
Я без умысла сравнил «Человека- амфибию» с песенкой «Ландыши».
Некоторые читатели обиделись на меня за это сравнение (например, С. Михеев и Н. Семенов из Баку, группа студентов Московского политехникума связи и др.). Но я думаю, что обиделись напрасно. …
«Красивые» слова пушкинского стихотворения потому и красивы по-настоящему, что прекрасно чувство, их одухотворяющее. А текст тех же «Ландышей» — хотя в нем есть такие «изящные» слова, как «май» и «лилии», совсем некрасив, потому что чувства за этим набором слов нет.
Могут сказать: «Нашел что сравнивать — Пушкина и «Ландыши». Песенка на такое сравнение и не претендует». Увы! Человек, написавший стихи, уже тем самым претендует — как говорили в старину — на место сотрапезника на пиру поэзии, за одним столом со «всеблагими». Нет пропасти между большим и небольшим явлениями в искусстве (если небольшое— тоже настоящее, неподдельное). Пропасть — между искусством и подделкой.
Может показаться, что мы отвлеклись от предмета нашего разговора. Но это не так. Ведь предмет этот — конечно, но сам по себе фильм «Человек-амфибия» и даже не кино вообще. Он— искусство и отношение людей к нему.
Становится ли богаче и чище человек, узнав и полюбив лирику Пушкина? Конечно,— да! Станет ли он богаче, даже искренно увлекшись (а ведь это было со многими!) песенкой «Ландыши»! Думаю, что нет. Скорее даже наоборот— он может принять за поэзию, за так называемую «духовную пищу» и останется, может быть, глух к настоящей поэзии.
Станет ли богаче человек, увидевший «Балладу о солдате»? Рае¬зумеется. История любви Алеши и Шуры потому и смогла приобщить нас к подлинной чистоте, что герои «Баллады» — неповторимы, индивидуальны. Назвать чувство — еще очень мало. Нужно показать, в ком и как оно родилось.
А «Человск-амфибия»? Там ни в образе Ихтиандра, ни в образе Гуттиэре не сделано художественного открытия. Авторы фильма воспользовались уже готовым материалом, штампами.
Можно допустить, что кто-то увидел в фильме, в отношениях Ихтиандра и Гуттиэре свою «мечту», но я уверен, что на самом деле эта мечта гораздо богаче, сложнее и интереснее. Наконец, она просто имеет большее отношение к жизни.
Нет, я все-таки думаю, что «Человека-амфибию» и «Ландыши» тоже можно сравнивать. И в этом смысле гораздо последовательнее тех, кто за это сравнение обиделся, читатель, написавший следующее: «Абсолютному большинству людей одинаково приятны и милы: фильм «Человек-амфибия» и популярная песенка «Ландыши». Хочется иметь больше таких фильмов и песенок, так как то и другое является целебным препаратом от трудовой или психологической усталости. Ну, а уж если фильм «Человек-амфибия» и популярная песенка «Ландыши» неприятны т. Рассадину, то можно только пожалеть о его изолированности от широкого зрителя — от народа». …
Спор, начатый в этой статье, может быть, будет продолжен. Вопросы о красоте в жизни и в искусстве, о чистоте и пошлости — очень серьезные вопросы. Об этом говорит хотя бы бурная реакция читателей журнала на рецензию о фильме «Человек-амфибия».
Все эти вопросы — к тому же чрезвычайно сложные. Совсем не такие, как показалось Б. Савинкову из Фрунзе. Вот, кстати, строки из его письма: «Фильм пользуется громадным успехом у зрителей всех возрастов и категорий. Не думаем, чтобы можно было в данное время не доверять художественному вкусу зрителя, а также его чувству красоты и правды. Во всяком случае, о таких элементарных понятиях, как «красота или красивость»...
В письме этом многое нам уже знакомо: и прежде всего его безапелляционная категоричность.
Но кое-что выражено яснее, чем в иных подобных письмах. Потому Савинков так и категоричен, что упрощает сложнейшие эстетические понятия.
Для того-то, чтобы Б. Савинков и другие поняли, что красота — понятие не элементарное, а чрезвычайно сложное, богатое, что именно поэтому она приподымает человека, делает его счастливым— вот для того-то и надо продолжать этот спор» (Рассадин, 1962).
Литературовед и кинокритик Станислав Рассадин (1935-2012).
Рассадин С. «Такие элементарные понятия…» // Советский экран. 1962. № 13.