Лихачёв поскользнулся на обледенелых ступеньках бара и чуть не скатился с крыльца. Город накрыла необыкновенная для февраля оттепель, и, несмотря на поздний вечер, когда традиционно подмерзает, с крыш и козырьков не переставая стекала вода, образуя внизу наледь.
Лихачёв чертыхнулся, поправил седые усы и вступил в питейное заведение. Пройдя через сумеречный зал, он остановился возле столика, за которым сидел небритый брюнет с блестящими курчавыми волосами.
– Ты хотел что-то сказать, Калина? – грубо спросил Лихачёв.
Брюнет приподнял лицо и сощурился, точно ему мешал свет. Его частое моргание и живая неконтролируемая мимика напоминали нервный тик.
– Почему бы тебе не проявить каплю уважения, майор, – прохрипел он, – и назвать меня как-то иначе?
– Уважение к тебе? – удивился Лихачёв.
– Да, – подтвердил Калина и, задумавшись, пожал плечами. – Скажем, обращение «Виктор Павлович» вполне сгодится.
Калина, ожидая ответа, вновь покосился на Лихачёва.
– Ты пьян, Калина? – усмехнулся тот. – Ты – подонок, недостойный человеческих имён. Для таких, как ты, только клички и номер в деле.
– Но других ты называешь по имени, – моргая, хрипел Калина.
– Другие не настолько погрязли в крови и разврате.
– Я завязал, – резко бросил Калина. – Вот, что я хотел тебе сообщить, – и, выждав, какой эффект произведёт признание, прибавил: – Если тебе понадобится помощь, я готов сотрудничать.
Лихачёв заказал выпить, сел за столик и расправил плечи, приняв привычную военную осанку.
– За двадцать лет я хорошо тебя изучил, – сказал он. – Что случилось? Ты смертельно болен и решил замолить грехи, а может просто перешёл кому-то дорогу, кого сам испугался? Откуда щедрость?
Калина опрокинул рюмку, поморщился и, отвернувшись, сказал:
– Пятьдесят один процент.
– Пятьдесят один процент?
– Да, пятьдесят один процент. Ты ведь никогда не держал меня за дурака, верно?
– Я считаю, что твой ум не человеческий, а звериный, если это тебя устроит. Где сожрать, украсть, убить, сколотить стаю из таких же мерзавцев – на это смекалки тебе хватает.
– Спасибо, что ценишь, – Калина подождал, пока щуплый официант поставит перед Лихачёвым выпивку и уйдёт. – Однажды я сидел в баре, совсем как сейчас, и меня осенило: а почему, собственно, я двадцать лет бегаю и прячусь, как крыса? Если верить голосам вокруг, мир окончательно прогнил, а значит, я по праву сильного должен в иерархии занимать место в элите, не так ли? И ты, майор, должен меня бояться, а не я тебя.
Лихачёв сделал глоток, обтёр усы салфеткой и, скомкав её, ответил.
– Потому что ты – зло, Калина, и тебя надлежит уничтожить. Потому как будь ты в элите, миру придёт конец. Поэтому я гонял тебя и продолжу гонять до тех пор, пока ты не издохнешь в своём вонючем крысином подвале.
– Много на себя берёшь, майор. Таких борцов со злом большинство. Как минимум пятьдесят один процент, – взгляд Калины остекленел. – Мир не настолько плох, как причитают кликуши. В основе своей мир состоит исключительно из добра. Поэтому я не могу покинуть подвала. Парень, помогающий старухе перейти улицу – это добро. Мужчина, придерживающий дверь пред женщиной – опять добро. Даже высадка паршивого дерева на субботнике или оплата налога – всё это добро, порядок, норма, которые улучшают мир. Ты просто привык к этому и не замечаешь. А мы… Мы в меньшинстве. И нам никогда не взять верх.
Наступило молчание.
– Не нравится быть униженным и проигравшим? – безразлично осведомился Лихачёв. – Хочешь перескочить на сторону победителей? Погоди, борьба не окончена.
– Ещё никогда в истории зло не побеждало. В отдельных сражениях брало верх, но в итоге всё возвращалось к норме, – Калина скинул оцепенение. – Поэтому, повинуясь животному инстинкту, я выхожу из игры. Денег у меня хватит, дело – найду. Передавай привет жене!
Калина поднялся и направился к выходу.
– Калина! – крикнул вслед Лихачёв.
– Что?
– А кто будет закрывать счёт?
Калина усмехнулся и кивнул, точно майор произнёс нечто нелепое. Через минуту в баре засуетился персонал. От входа до Лихачёва долетели обрывки фраз:
– С крыльца... Поскользнулся, наверное. Голова... Лёд.