Был обычный четверг. Я стояла на кухне и резала овощи для ужина. Точнее, пыталась резать — потому что кухня в тот момент напоминала съёмочную площадку фильма-катастрофы с бюджетом в три рубля.
Алина носилась вокруг стола, таща за руку Тошку. Обоим это казалось невероятно весёлым — судя по децибелам, они тренировались в роли пожарной сирены. По полу летели игрушки, какие-то бумажки и один носок (почему всегда один?). Тошка периодически вырывался и хватал огурцы из салатной тарелки. Я пыталась спасти хотя бы помидоры и мысленно прикидывала, хватит ли оставшегося на пять человек или придётся еще дорезать.
И вот в этот момент — поверх детского визга, грохота падающих кубиков и моих внутренних калькуляций — из коридора раздался спокойный голос Олега:
— Ты не видела мою зарядку? Телефон вот-вот сядет.
И всё.
Мир не замер. Небо не упало. Даже дети не перестали орать. Но внутри меня что-то тихо щёлкнуло. Не громко — как лопается мыльный пузырь. Или как выключается свет в комнате: только что было, и вот уже темно.
Я стояла с ножом в руке, смотрела на исчезающие огурцы и чувствовала абсолютную, звенящую пустоту. Руки онемели. Нож завис над разделочной доской. Где-то на периферии продолжался хаос, но я будто смотрела на него через толстое стекло.
Не было злости на Олега — он просто спросил про зарядку, нормальный бытовой вопрос. Не было раздражения на детей — они делали то, что делают дети, то есть превращали квартиру в филиал зоопарка. Было одно ясное, кристально холодное желание: чтобы все немедленно исчезли. Или чтобы исчезла я. Провалиться сквозь пол в идеальную, глухую тишину. Где никто ничего не просит. Где не надо отвечать. Где можно просто... не быть.
У меня закончились не силы. Закончилось желание эти силы искать.
А со стороны я была всё той же «справляющейся мамой». Ужин почти готов, дети живы-здоровы, муж при зарядке. Дом в относительном порядке — ну, если не считать носка и трёх кубиков под ногами. Образцовая картинка.
Но в тот момент я поняла страшную вещь: я больше не человек. Я — функция. Многорукая богиня бытового сервиса. Автоответчик на запросы «Мам, а где?», «Дорогая, ты не видела?», «Мамочка, посмотри!».
Живой, вежливый, бесконечно уставший автоответчик.
Три звоночка, которые я не услышала во время
После того вечера я стала прокручивать в голове последние месяцы. Когда это началось? Где я пропустила момент, когда перестала быть собой и стала реакцией на внешние раздражители?
И поняла: первый звоночек был по утрам.
Я перестала просыпаться. Я — включалась. Как компьютер, который загружает операционную систему: «Доброе утро», «Алиса, ты всё собрала?», «Алина, телефон не забыла?», «Тошка, не ешь кошачий корм!»
Ноги несли меня на кухню. Руки включали чайник. Рот произносил правильные слова. А та Яна, которая любит тишину и медленные утра с кофе у окна — она куда-то делась. Растворилась в утренних сборах и режиме дня.
Я даже не заметила, когда это произошло. Просто однажды поняла, что уже не помню, какой у меня любимый вкус кофе. Раньше знала. А теперь пью тот, что первый попался в шкафу. Какая разница? Всё равно допить не успею — Тошка что-нибудь прольёт.
Кстати, о «прольёт».
Второй звоночек прозвенел именно так — через пролитую воду.
Тошка — ему тогда было год и семь — сидел за столом и пил из обычного стакана. А потом демонстративно перевернул его и вылил всю воду на пол.
Ерунда. Тряпка. Пять минут. Но что-то внутри меня в тот момент лопнуло.
Я закричала. Не «ой, осторожно» — а по-настоящему закричала. Как будто он поджёг квартиру, а не пролил сто миллилитров воды. Голос сорвался на визг. Руки тряслись. Я орала на двухлетнего ребёнка за то, что он — двухлетний ребёнок.
А он смотрел на меня снизу вверх. И в его глазах был страх. Не обида — страх. Мама превратилась в монстра. Мама — опасна.
Тишина упала, как занавес. Я стояла посреди кухни, мокрая тряпка в руке, а внутри — выжженная пустыня стыда.
«Я же его люблю. Я знаю, что пролитая вода — это ничто. Что так нельзя. Что он маленький. Почему я не могу остановиться?»
Ответ пришёл позже, жёсткий и честный: потому что внутри меня — пусто. Нет ресурса сдерживать. Нет амортизации. Любая мелочь — и я взрываюсь, потому что сосуд переполнен, а крышку давно сорвало.
Тем вечером, укладывая Тошку спать, я гладила его по голове и шептала «прости». Он уже забыл, смеялся, просил ещё песенку. А я лежала рядом и думала: если я не остановлюсь, то превращусь в то, чего сама боялась в детстве. В непредсказуемого взрослого, рядом с которым небезопасно.
Третий звонок — самый тихий и самый страшный.
Олег как-то вечером спросил: — Куда хочешь съездить в выходные?
Нормальный вопрос. Любящий муж пытается сделать приятное. А я смотрела на него и чувствовала, как внутри — холодный сквозняк.
Куда я хочу?
Мозг выдавал только два варианта: «никуда» и «туда, где никто не будет меня трогать». Желания — настоящие, живые, мои — куда-то испарились. Я могла хотеть для детей: пусть поедем в зоопарк, им понравится. Для Олега: он давно мечтал на рыбалку, пусть съездит. Для дома: надо бы занавески в спальню.
А для себя — пустота.
Я заглянула внутрь и не нашла там никого. Колодец, в котором не видно дна. Только эхо чужих «надо» и «должна».
— Мне всё равно, — сказала я. — Ты выбери.
И по его лицу поняла, что он тоже что-то почувствовал. Что-то неправильное в моём «всё равно». Но тогда мы оба промолчали.
Знаешь, что самое обидное в выгорании?
Ты становишься идеальным винтиком. Машина работает без сбоев. Дети накормлены, уроки проверены, носки в стирке, ужин на столе. Всё функционирует. А то, что внутри машины давно сгорел предохранитель — этого никто не видит. Включая тебя саму.
Я жила на автопилоте. Могла накормить, одеть, проверить, уложить, а потом лечь и понять, что не помню, как прошёл день. Что говорила. Что чувствовала. Будто смотрела на свою жизнь из-за мутного стекла. Тело здесь — а я где-то в другом месте. Или нигде.
И ещё — это постоянное чувство, что если я остановлюсь, всё развалится.
Если я отойду на минутку. Если попрошу о помощи. Если признаюсь, что устала — настолько, что иногда хочется закрыться в ванной и просто сидеть на полу. Вся эта хрупкая конструкция под названием «семейный быт» рухнет с жутким грохотом.
Я стала путать заботу о семье с жертвоприношением. И жертвой была я сама.
Маленькие шаги большого возвращения
Перелом случился неожиданно.
Однажды утром я посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Если я сейчас не сделаю что-то — я просто растворюсь. Останется функция. Пустая оболочка с навыками подогрева каши».
И я уехала из дома на четыре часа.
Четыре часа! Раньше мне казалось, что отлучиться больше чем на два — преступление против материнства. Тошка же маленький! Он не заснёт без меня! Проснётся — будет искать и плакать! Травма на всю жизнь!
Знаешь что произошло?
Ничего.
Олег справился. Тошка поспал, проснулся, поел, поиграл в машинки. Никаких соплей, капризов и психологических травм. Мир не рухнул.
А я четыре часа сидела в кафе с книжкой. Просто сидела. Пила кофе. Читала. Не проверяла телефон каждые три минуты (ладно, первый час проверяла, потом отпустило). И где-то на исходе третьего часа почувствовала странное: плечи опустились. Оказывается, я держала их у ушей. Постоянно. Как будто ждала удара.
Это был первый глоток воздуха после долгого ныряния. Я и забыла, как он выглядит — воздух.
После этого я начала делать маленькие шаги. Смешные, неидеальные, неправильные — но свои.
Первое: научилась говорить «я устала».
Не как жалобу. Не как обвинение. Просто как факт.
«Олег, я сегодня выдохлась. Давай закажем пиццу, готовить не могу».
Раньше я бы умерла, но приготовила. Сейчас понимаю: моя смерть от истощения не входит в интересы семьи. Живая мама с пиццей лучше, чем идеальная мама с нервным срывом.
Второе: стала просить о помощи.
Это было сложнее. Слова «помоги мне» застревали в горле, как кости от рыбы. Где-то внутри сидела установка: если просишь — значит, не справляешься. Значит, плохая мать. Настоящие матери справляются сами, молча, с улыбкой.
Ну да. А потом орут на двухлеток за пролитую воду.
Теперь прошу. Олега — погулять с Тошкой, пока я сплю (да, сплю днём, как декадентка). Алису — приготовить что-то простое на ужин. Она в свои пятнадцать варит макароны лучше меня — и это не шутка.
Получается не всегда. Иногда ловлю себя на том, что терплю-терплю, а потом взрываюсь. Просить надо до того, как накипело, а не после. Но я учусь. Медленно. С откатами. Как ходить заново после гипса.
Третье: выкраиваю кусочки времени на себя.
Когда Тошка спит. Когда смотрит мультики (да, я включаю ребёнку мультики, арестуйте меня). Когда они с Олегом гуляют или купаются.
В это время я могу попить кофе. Посмотреть сериал, почитать книгу, написать вот эту статью. Сходить в душ, где никто не колотит в дверь с криком «Мааам!».
Это немного. Полчаса, час. Но этого хватает, чтобы помнить: я не только функция. Я ещё и человек. С желаниями, которые потихоньку оттаивают.
Выгорание — это когда всё есть, а тебя нет
Знаешь, что я поняла про выгорание?
Это не про слабость. Это про то, что ты слишком долго была сильной без перерывов. Тянула, держала, справлялась — и забыла, что тоже имеешь право устать.
Главный признак — не слёзы. Слёзы — это ещё хорошо, это значит что-то внутри живое.
Главный признак — это леденящая пустота. Когда вроде всё есть: дом, семья, дети, муж. А тебя самой — нет. Выключили свет, и никто не заметил.
Я теперь знаю, как выглядит эта пустота изнутри. И знаю, что из неё можно выбраться. Не за день. Не за неделю. Маленькими, неуклюжими шагами — как Тошка, когда учился ходить. Падая, поднимаясь, снова падая.
Но выбраться — можно.
Если ты читаешь это и киваешь — сделай сегодня один маленький, неидеальный шаг.
Выпей чашку чая в тишине. Скажи вслух: «Я устала». Закройся в ванной на десять минут — без чувства вины.
Ты не ломаешь систему. Ты даёшь ей шанс уцелеть. Вместе с тобой внутри.
А ты чувствовала эту пустоту — «вроде всё есть, а меня нет»?
Напиши в комментариях, если не страшно. Иногда одно понимание, что ты не одна в этой тишине, уже немного греет.