Роспись была тихой, почти будничной. Никакого платья с корсетом, ни белых машин с лентами, ни визга подружек. Мы с Игорем расписались в обычном загсе в будний день, в коридоре пахло канцелярией и сырой одеждой, в углу скучал уборщик с ведром. Я держала в руках маленький букет, который купила по дороге, и думала: ну вот, зато всё по-взрослому, без лишней суеты.
Тогда мне казалось, что мы просто экономим силы и деньги на что-то более важное — на наш общий дом. Я даже радовалась: не придётся улыбаться тёте, которую вижу раз в три года, и слушать тосты ни о чём.
Через неделю мы въехали в «родовое гнездо» Игоря. Он так его называл, с улыбкой и гордостью. Старый дом в центре, высокие потолки, широкие подоконники. Я рисовала в голове: светлые стены, мои чертежи в рамах, аккуратная кухня, где всё на своих местах. Новый этап жизни.
Реальность пахла жареной картошкой, табачным перегаром с лестничной клетки и затхлой тряпкой в коридоре. В прихожей под ногами хрустел песок, вперемешку с кошачьим наполнителем, на вешалке висела не одна, а целая гряда курток и пальто. В большой комнате, куда Игорь гордо открыл дверь со словами: «Вот наша гостиная», на разложенном диване спал какой-то мужчина в растянутой майке, под телевизор, орущий на полную громкость.
— Это Витя, — беззаботно махнул рукой Игорь. — Дальний родственник. Временненько у нас, пока с работой решает.
На кухне, у плиты, стояла женщина с крепкой фигурой и туго затянутым пучком. Я знала её только по редким встречам и сухим комментариям по телефону — свекровь, Галина Павловна. Здесь она была как у себя в крепости: в замызганном, но гордо повязанном фартуке, с ложкой как жезлом.
— О, молодые пожаловали, — не поворачиваясь, бросила она. — Разувайтесь, пол уже мыла.
И только я сняла сапоги и шагнула в комнату, из-за стола поднялся молодой парень в спортивных штанах.
— Это Серёжа, — снова поспешил пояснить Игорь. — Брат мой. Пока без работы, но ты не переживай, найдёт.
Возле окна торчала тоненькая девчонка с хвостиком и наушниками в ушах. На столе рядом лежала раскрытая тетрадь, кружка с вялой чайной заваркой и тарелка с недоеденной гречкой.
— Настя, — кинула Галина Павловна. — Двоюродная племянница. Учится тут, в институте. Где ей жить-то? У нас поживёт пока. Ты ж не против, Алиночка?
Она наконец повернулась ко мне, оглядела с головы до ног. В её взгляде не было ни тепла, ни откровенной вражды — просто прикидывание: насколько я удобна в хозяйстве.
— Здравствуй, мам, — старалась я говорить мягко. — Конечно, не против, раз уж так…
— Вот и ладненько, — отрезала она. — У нас семья большая, дружная. Мы своих не бросаем. Садитесь, ешьте.
Мы еле уместились за столом. Кто-то всё время вставал, кому-то не хватало вилки, масло передавали через три руки. На плите что-то кипело и шипело, в раковине громоздилась башня из жирных тарелок. Я ловила на себе быстрые взгляды — Настя смущённо, Витя с ленивым любопытством, Серёжа открыто и оценивающе.
Когда суп доели и посуда с громким звоном поехала в раковину, Галина Павловна демонстративно вытерла руки о фартук и обернулась ко мне.
— Ну что, Алиночка, — сказала она, как будто объявляла о чём-то само собой разумеющемся, — раз ты теперь жена моего сына и хозяйка дома, поговорим сразу, по-честному. У нас тут, считай, табор. Все свои, все при деле. И теперь ты у нас старшая по деньгам.
Я не сразу поняла.
— В каком смысле? — переспросила я.
— В прямом, — она вскинула брови. — Ты у нас человек с хорошей работой. Архитектор, да? Зарплата у тебя приличная. Так что с этого месяца коммунальные на тебе, продукты тоже. Муж у тебя пока с деньгами не очень, Серёжа в поисках, у Насти стипендия смешная, Витя вообще только-только устроился. Мы все тут свои, помогаем друг другу. Ты же не против, правда? По совести так и надо.
Меня словно обдало ледяной водой. Дом, о котором я мечтала, вдруг оказался не нашим с Игорем, а каким-то общежитием, в котором мне отвели роль кассира.
— Но мы же… — я запнулась, — мы с Игорем хотели… Я думала, мы будем вдвоём…
— Ох, девочка, — перебила она меня с показной жалостью. — Наслушалась сказок. Вдвоём они хотели. Семья — это святое, запомни. У нас так не принято, чтобы каждый по норке. Дом общий, проблемы общие. Ты теперь своя, не гостья. Значит, и ответственность общая.
Игорь сидел рядом, ковырялся в хлебе и делал вид, что его это не касается.
— Игорь, — я посмотрела на него в упор. — Мы же обсуждали… свою отдельную жизнь.
Он вздрогнул, наконец поднял глаза.
— Алина, ну что ты, — пробормотал, — маме тяжело одной. Мы потом что-нибудь подумаем, пообвыкнёмся. Ты же понимаешь, семья…
Я очень хорошо в тот момент поняла только одно: я здесь чужая. В своей же, вроде бы, квартире.
С каждым днём это чувство становилось гуще, как затхлый запах в ванной, который никак не выветрить. С утра я выскакивала на работу, едва успев сделать глоток чая, потому что на кухне уже кто-то жарил яичницу, кто-то ругался из-за кастрюли, а Серёжа с полузакрытыми глазами шлёпал до раковины, плюхая туда недопитый чай.
Счета за свет и воду начали приходить всё крупнее. Я молча оплачивала, потому что Игорь только разводил руками: «У меня сейчас туго, премии задерживают, потом верну». В супермаркете моя корзина заполнялась не моим любимым йогуртом и фруктами, а мешками дешёвой крупы, макаронами, пакетами сосисок. Стоило принести что-то в дом, как к вечеру холодильник пустел.
Однажды вечером, когда я вернулась из конторы поздно, усталая, с тяжёлой головой, в прихожей меня встретил Серёжа.
— Слушай, — понизив голос, он как-то по-свойски хлопнул меня по плечу, — выручай. Тут такая ситуация… Мне до зарплаты совсем чуть-чуть дотянуть, а денег ноль. Дашь карту? Сниму немножко, потом отдам, честно.
— Мою банковскую карту? — я не поверила своим ушам.
— А чего такого, — пожал он плечами. — Мы же семья. Ты же всё равно за нас платишь. Я ж потом верну.
За его спиной, на кухне, мелькнуло лицо Галины Павловны. Она пристально наблюдала, вытирая стол.
Я протянула карту. Мне было противно от самой себя, но в тот момент я просто не нашла в себе сил на скандал. Серёжа исчез за дверью, вернулся довольный, как кот, сытый и ленивый. Никаких денег я потом, конечно, не увидела.
А гости всё прибывали. То двоюродный дядя «на пару ночей», то подруга Галины Павловны «пока ищет комнату», то какой-то знакомый Игоря «до конца недели». Матрасы перекочёвывали из комнаты в комнату, в коридоре постоянно стояли чужие сумки, кто-то чесал пятки на моём пледе, кто-то парил носки над батареей. Ночью за стеной кто-то громко храпел, и телевизор гудел до рассвета.
Я всё чаще задерживалась на работе. Делала лишние чертежи, медленно складывала карандаши, стирала уже чистые линии с бумаги только для того, чтобы не возвращаться в тот дом. На улице пахло осенней листвой и горячим хлебом из соседней булочной, в конторе — бумагой и чернилами. Там, среди людей и чужих проектов, мне дышалось легче, чем в собственной квартире.
Разговоры с Игорем тонули в болоте его вины и беспомощности.
— Ну что я могу сделать? — вздыхал он, глядя в стену. — Мне мать на шею вешаться будет, если я кого-то попрошу съехать. Она же всю жизнь для нас… Ты немного потерпи, Алин. Ну это же не навсегда.
Однажды вечером, когда мы все снова теснились на кухне, а на плите громко кипел суп, Галина Павловна устроила настоящий спектакль. Поводом стал счёт за свет.
— Смотрите, что пришло! — она швырнула бумагу на стол. — Это всё твоя стиральная машина, Алина, и твои лампочки. И вообще, раз уж ты у нас главная по деньгам, давай так: отныне всё официально. Ты обязана нас содержать. По закону и по совести. Мы тут все зарегистрированы, мы семья. Ты думаешь, что можешь прийти и выгнать кого хочешь? Ничего подобного.
Она говорила нарочно громко, чтобы слышали все. Настя опустила глаза в тарелку, Серёжа ухмыльнулся, Витя фыркнул.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Не громко — скорее тихо, как отмычка в замке. Я вдруг ясно поняла: спорить бессмысленно. Меня здесь уже давно не слышат. Но это не значит, что у меня нет голоса.
— По закону? — переспросила я очень спокойно. — Вы уверены?
— Ещё бы, — торжествующе вскинула подбородок она. — Я всю жизнь в этом доме. Мне тут каждая труба знакома. Вы не имеете права нас выгнать.
Той ночью я почти не спала. Лежала в полутьме, слушала, как за стеной кто-то шмыгает носом, как поскрипывает диван в соседней комнате, как по батарее стучит воздух. Рядом Игорь сопел, иногда что-то бормоча во сне. Я смотрела в потолок и составляла в голове план.
На следующий день, после работы, я не пошла сразу домой. Зашла в небольшую юридическую контору в соседнем доме. За столом сидел уставший мужчина в поношенном костюме, в комнате пахло бумагой и затхлостью.
— Мне нужно узнать, кто именно имеет право жить в нашей квартире, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Мы час разбирали документы. Я вытаскивала из папки то, что когда-то впопыхах подписывали с Игорем, он — выписки, распечатанные из базы. Оказалось, квартира давно оформлена на Игоря. В числе зарегистрированных — он и Галина Павловна. Всё.
— Остальные? — уточнила я.
— По бумагам их нет, — пожал плечами юрист. — Живут по устной договорённости. Формально вы имеете право попросить их съехать в любой момент. Особенно если есть жалобы neighbors, порча имущества, да хоть просто ваше несогласие.
Я вышла на улицу с будто бы не тяжёлой папкой, но руки дрожали, как после тяжёлой ноши. Ветер пах мокрым асфальтом, кто-то на остановке громко смеялся. Мне было не до смеха, но внутри впервые за долгое время мелькнуло странное чувство — не надежда даже, а уверенность: я не лишняя в собственной жизни.
Следующие дни я провела, как партизан. По-тихому вызвала мастеров для замеров. Они пришли днём, с рулетками и блокнотами, галдели в коридоре, заглядывали в каждую комнату. Родня возмущалась:
— Это что ещё за цирк? — воскликнула Галина Павловна. — Какие ещё перепланировки? Тут и так житья нет!
— Мы с Игорем решили навести порядок, — спокойно ответила я. — В нашей квартире.
Пока мастера ходили, я внимательно всматривалась в лица живущих. Кто-то откровенно раздражался, кто-то испуганно шептался. Я лишь улыбалась и записывала в блокнот.
Потом я сходила к участковому. Объяснила ситуацию, показала документы, попросила прийти вечером в определённое время «для разъяснения жилищного вопроса». Он скупо кивнул, пообещал заглянуть.
По вечерам, пока все думали, что я раскладываю свои чертежи, я паковала свои вещи в чемоданы. Не шумно, без спешки. Стирала, складывала, убирала. Чемоданы стояли в углу нашей с Игорем комнаты, накрытые покрывалом. На всякий случай: если что-то пойдёт не так, я готова буду уйти сама. Но где-то глубоко я уже знала: в этот раз я не сбегу, а останусь.
Тот вечер запомнился мне до мелочей. Пахло жареной капустой и мокрыми носками, из комнаты доносился чей-то смех и щёлканье пультом. Я нарочно пришла вовремя, не задерживаясь. Хотела застать всех за обычной суетой.
— Опять ты поздно, — встретила меня на пороге Галина Павловна. — Ты вообще когда домом заниматься будешь? То тебе работа, то тебе ещё что-то. Мы тут все за тебя пашем.
Я разделась, прошла на кухню, поставила папку на стол. Серёжа жевал прямо из кастрюли, Настя переписывала что-то из тетради, Витя листал потрёпанный журнал. Игорь сидел в углу, угрюмо щёлкал пальцами по телефону.
— Нам нужно поговорить, — произнесла я, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо.
— Опять? — закатила глаза свекровь. — Что тебе ещё не нравится? Мало тебе, что мы тебя как родную приняли? Ты забыла, где твой дом?
В этот момент раздался звонок в дверь. Все переглянулись. Я спокойно пошла открывать. На пороге стоял участковый, в форме, с папкой в руке.
— Здравствуйте, — вежливо сказал он. — Вызывали?
— Да, проходите, — я отступила в сторону.
В кухне воцарилась тишина, такой у нас не было давно. Даже телевизор в комнате кто-то поспешно выключил. Всем стало любопытно и тревожно.
Я достала из своей папки документы и разложила на столе. Свидетельство о собственности, выписку из домовой книги, распечатки из жилищного кодекса, заранее подготовленные уведомления.
— Вот, — тихо сказала я, глядя в глаза Галины Павловне. — Квартира оформлена на Игоря. Зарегистрированы здесь только он и вы. Все остальные живут без документов. По закону, без нашего согласия вы не имеете права тут оставаться. Мы с Игорем согласны только на то, чтобы вы с ним жили здесь. Остальные — гости. А гости не могут поселиться навсегда.
— Это что за глупости? — побледнела она. — Ты мне ещё будешь объяснять, кто у меня дома гость?!
— Не вы, — мягко поправила я. — Дом — не ваш. И не мой. Дом — Игоря. И у нас обоих есть право решать, кто будет здесь жить.
Игорь поднял голову. В его глазах читалось что-то среднее между испугом и благодарностью. Но вслух он не успел ничего сказать — вмешался участковый.
— Граждане, — произнёс он усталым голосом, но в нём слышалась железная привычка к порядку. — Я ознакомился с документами. Действительно, по бумагам проживать в квартире имеют право только собственник и зарегистрированные лица. Остальным необходимо либо заключить договор найма, либо освободить помещение. Раз вы не заключали никаких договоров, вам нужно собрать свои вещи и покинуть квартиру. Желательно сегодня, чтобы не усугублять ситуацию.
— Да кто ты такой, чтобы меня выгонять?! — вспыхнул Витя, вскакивая. — Я тут почти год живу!
— Вот именно, — спокойно ответила я. — Почти год без нашего согласия и без оплаты. Это больше не повторится.
Серёжа вскочил, стул грохнулся о пол.
— Ты с ума сошла, что ли? — воскликнул он. — Мы же родня! Ты понимаешь вообще, что ты делаешь? Мы подадим на тебя в суд, мы тебе…
— Подавать можете на кого угодно, — прервал его участковый. — Но по закону решать будут всё равно собственник и зарегистрированные жильцы. Я советую вам спокойно собрать вещи и не доводить до жалоб и разбирательств.
Галина Павловна дёргалась, как раненая птица.
— Игорь, скажи ей! — обратилась она к сыну. — Скажи, что это безумие! Ты позволишь ей выгонять нашу кровь из нашего дома?!
Игорь долго молчал. В этой паузе я, кажется, прожила ещё одну жизнь. Наконец он вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Мам, — хрипло сказал он. — Это не только твой дом. И не только мой. Это дом и Алины тоже. Мне надоело жить в бардаке. Она права. Всем надо разъехаться.
Эти слова прозвучали, как удар колокола. Витя выругался сквозь зубы, Настя заплакала, Серёжа хлопнул по столу так, что подпрыгнули ложки. Галина Павловна села на стул, схватилась за сердце.
— Предатель… — прошептала она.
Я не кричала, не оправдывалась. Просто протянула каждому заранее подготовленное уведомление, где было указано, что нужно освободить квартиру в течение одного дня. Участковый остался, прислонившись к косяку, молча наблюдая, чтобы всё прошло без истерик, хотя истерики всё равно лились через край.
Чемоданы появлялись один за другим. Сначала Витя, громко шаркая и ворча, швырнул в коридор свой огромный спортивный баул. Потом Настя, всхлипывая, складывала в сумку тетради и одежду, а я помогала ей аккуратно сворачивать кофты, хотя она сначала отталкивала мои руки. Серёжа метался по комнате, собирая свои вещи, как будто боялся, что вместе с ними я отниму у него и воздух.
— Ты ещё пожалеешь, — шипел он мне в спину. — Я вам всем это ещё припомню.
Я не отвечала. Просто следила, как один за другим чемоданы и сумки выстраиваются в тесном коридоре, как туфли и кроссовки сменяются пустотой на полке. В какой-то момент мне даже стало страшно: а вдруг дом действительно опустеет до звона, и мы утонем в этой тишине?
Когда за последним «временным» жильцом закрылась дверь, часы на стене пробили поздний час. В квартире повисло странное эхо — не голосов, а недосказанности. Участковый коротко кивнул, пожелал спокойной ночи и ушёл.
Галина Павловна хлопнула дверью в свою комнату так, что по стенам посыпалась пыль. Игорь остался стоять посреди кухни, маленький, растерянный, как будто в один вечер у него отняли что-то важное, но невидимое.
— Ты слишком жёстко, — сказал он наконец. — Можно же было по-другому…
— Можно, — ответила я. — Можно было по-другому ещё год назад. Но тогда ты выбрал молчать. Сейчас я выбрала говорить.
Первые дни после этого вечера дом будто прислушивался к себе. Пахло не жареной картошкой и чужими носками, а просто… воздухом. Впервые за долгое время я услышала, как в кухне капает кран, как за стеной едет лифт, как где-то вдалеке гудит трамвай. Звуки, которые раньше тонули в бесконечном гуле голосов, вдруг стали отчётливыми.
Галина Павловна почти не разговаривала со мной. Целыми днями висела на телефоне, жаловалась родственникам, рассказывала, как неблагодарная невестка выгнала всех «ни за что, ни про что», как она, бедная, теперь одна в четырёх стенах с чужой женщиной. Игорь метался между нами: то ночевал у неё в комнате, то приходил ко мне, ложился на край кровати и молча смотрел в потолок.
Я тем временем разгребала завалы. Вытаскивала из шкафов старые вещи, пахнущие нафталином и пылью, перетирала полки, выносила из комнаты коробки с ненужным хламом. Каждая вынесенная сумка была как вздох облегчения. В один из дней я вызвала мастера и сменила замки. Звук дрели, вгрызающейся в старое железо, действовал мне на нервы, но когда новая скоба щёлкнула, я вдруг ощутила, что линия между «все проходят» и «сюда только свои» стала реальной.
Юрист помог мне составить договор, не такой уж объёмный, но очень для меня важный. Мы назвали его «соглашение о совместном проживании». В нём было всё: участие в общих расходах, распределение обязанностей по дому, пункт о том, что никто не имеет права приводить ночевать посторонних без согласия остальных, правила пользования кухней, ванной, даже время тишины по вечерам. Я впервые в жизни видела свои границы не только внутри себя, а на бумаге, напечатанные чёрным по белому.
Когда я принесла этот договор домой и положила перед Галиной Павловной, она сначала рассмеялась.
— Ты совсем, что ли… — начала она, но замолчала, встретив мой взгляд.
— Либо мы живём вместе по этим правилам, — спокойно сказала я, — либо вы ищете себе другое жильё. Я больше не буду содержать весь табор, терпеть грязь и бесконечный поток гостей. Я не обязана. Ни по закону, ни по совести.
На этот раз Игорь сел рядом со мной. Не прятался, не избегал. Просто положил ладонь на стол, так, что его пальцы почти касались моих.
— Мам, — тихо произнёс он. — Подпиши. Мы не против тебя. Мы против того, что нас использовали. И Алина права.
Она долго молчала. Смотрела то на меня, то на сына, то на лист бумаги. В её глазах мелькали привычная обида, гордость, попытка надавить на жалость. Но, видимо, где-то глубоко она понимала: дальше так, как было, уже не будет.
Она взяла ручку. Её пальцы дрожали. Подписала, отодвинула листок, будто тот обжигал.
— Делайте, что хотите, — буркнула она и ушла к себе.
Табор действительно рассосался по съёмным углам. Кто-то нашёл комнату в другом районе, кто-то перебрался к другим родственникам, кто-то просто исчез из нашей жизни, оставив после себя только вмятину на диване и царапину на дверце шкафа.
Через пару недель в квартире было не узнать. Мы покрасили стены в светлые тона — в комнате пахло свежей краской и новыми обоями. Вместо старого, проваленного дивана появился аккуратный светлый. Коробки с новой мебелью стояли вдоль стены, ожидая своей очереди быть собранными. На подоконнике я поставила горшок с зелёным цветком, и даже он, казалось, дышал свободнее, чем мы раньше.
Я сидела на полу, опершись спиной о свежепокрашенную стену, и смотрела на всё это. Игорь что-то прикручивал в комнате, ругался вполголоса на непонятные крепления. В соседней комнате Галина Павловна шуршала пакетами, но уже не хозяйничала, а просто жила — как взрослый человек среди других взрослых, по общим правилам.
Я думала о том, как легко можно за несколько месяцев превратиться из человека в кошелёк и стиральную машину. Как просто смириться, объяснить себе: «ну это же семья, надо потерпеть». И как трудно потом встать и сказать: «дальше так не будет». Не крикнуть, не устроить истерику, а просто взять и изменить ход событий.
Одна решительная ночь вытянула меня из роли терпеливой жертвы в статус хозяйки своей судьбы. Впереди у меня был не только ремонт, но и долгая перестройка — семьи, себя, своих привычек. И, наверное, самое главное — путь к тому, чтобы научиться жить без страха перед чужими ожиданиями.
Я провела ладонью по ровной, ещё чуть шершавой от краски стене и тихо сказала вслух:
— Это мой дом.
И впервые за долгое время мне никто не возразил.