Когда мы с Серёжей въехали в эту квартиру, я была почти уверена, что жизнь наконец-то стала моей. Не общей с родителями, не временной в студенческом общежитии, а именно моей – с моими чашками, моими занавесками и правом самой решать, кому открывать дверь.
Квартира небольшая: узкий коридор, кухня в два шага, комната с балконом, где я так гордилась своими светлыми шторами в мелкий листочек. Я выбирала их долго, гладила в магазине пальцами по ткани, представляя, как утренний свет будет проходить сквозь них и ложиться на наш стол. Полы мы мыли вдвоём, до блеска, пока пахло свежей краской и новым линолеумом. Я помню тот первый вечер, когда мы сели на голый матрас среди коробок, ели лапшу из глубокой миски и смеялись, потому что у нас не было ни стола, ни стульев, зато было чувство: вот он, наш дом.
Правда, оказалось, что не только наш.
Вера Павловна, свекровь, встретила новость о нашей раздельной жизни с таким видом, будто мы объявили ей, что собираемся уехать на край света. Но она быстро нашла утешение: дом её был в соседнем квартале, и до нас можно было дойти пешком за десять минут. И ключ у неё появился почти сразу — «на всякий случай», как сказал Серёжа, мнущийся в дверях. «Ну мало ли, что случится, вдруг ты телефон не возьмёшь, а она рядом…»
Я тогда вздохнула и проглотила первое ощущение, что меня потихоньку отодвигают в сторону в моём же доме.
Поначалу её визиты казались почти безобидными. Она приходила «на минуточку», не разуваясь толком, словно к себе, проходила по коридору, заглядывала на кухню, поднимала брови:
— Это что у тебя, Маша, на плите? Суп? А почему так жидко? Мужик не наестся… И солью не пахнет.
Или:
— Зачем ты кастрюли сюда поставила, на верхнюю полку? Недолгоешь ещё, спина заболит. Я вот тебе переставлю, как удобнее.
Она говорила это громко, с оттенком заботы, но трогала всё подряд: двигала мои кружки, переставляла специи, однажды выкинула мою затёртую, но любимую доску со словами: «Фу, старая уже, я тебе новую куплю».
И купила — огромную, тяжёлую, которая еле помещалась в мой маленький шкафчик.
Я стискивала зубы, говорила себе, что это мелочи, что ради мира в семье можно потерпеть её советы по поводу штор («темноваты, ты посмотри, как у меня дома, совсем другое дело») и её придирки к полкам в холодильнике. Серёжа тоже просил:
— Маш, ну потерпи, ей сложно отпустить. Ты же знаешь, она всю жизнь обо мне одна заботилась.
Он говорил это таким виноватым голосом, что я кивала и глотала раздражение, хотя каждый её комментарий был как маленькая заноза.
Но настоящая трещина пошла в обычный, ничем не примечательный день.
Был будний день в середине недели. На работе неожиданно отпустили пораньше — начальница уехала, дела закончились, и я вернулась домой почти днём, радуясь, что у меня есть редкий лишний час, когда можно в тишине сварить себе любимую гречку, поваляться с книжкой на кровати и просто побыть одной.
Я поднялась на наш этаж, и уже в лифте почуяла знакомый запах жареного лука, чеснока и чего-то тяжёлого, мясного. Сначала подумала, что это у соседей. Но когда распахнула дверь, запах ударил в лицо густой волной.
В коридоре стояли пакеты — огромные, надутые, как пухлые подушки. Из одного выглядывали связки зелени, из другого — батоны хлеба, на полу валялась упаковка одноразовых тарелок. Я машинально прикрыла дверь и замерла, чувствуя, как у меня потеют ладони.
На кухне гремела посуда. Вера Павловна стояла у стола в моём фартуке, тот самый с жёлтыми лимонами, который я берегла, чтобы не замарать без повода. На столе лежали массивные кости, гора мяса, миски с нарезанной морковью и луком, пачки майонеза. Плита была заставлена кастрюлями, в одной бурлило что-то мутное, мясное, в другой кипела картошка. В раковине уже громоздилась посуда, жирные доски, ножи.
Вера Павловна держала телефон у уха и громко говорила:
— Да-да, конечно, у Маши с Серёжей. Тут удобнее, всем ехать близко, и лифт есть. Да что ты, поместимся, у них стол раздвижной, стулья подтащим… Человек двадцать максимум, не больше… Да, к семи приходите, как раз всё успеем.
Я стояла в дверях и смотрела, как моя только-только освоенная кухня превратилась в полевой лагерь. На подоконнике громоздились пакеты с овощами, мой аккуратно поставленный сахарник был отодвинут в угол, а его место занимала сковорода с уже поджаривающимся мясом. Мой любимый чайник был заляпан жирными каплями.
— Здравствуйте, — произнесла я, сама удивившись, насколько ровно прозвучал мой голос.
Вера Павловна обернулась, всплеснула руками.
— Ой, Машенька, ты уже дома! Как хорошо, а то я думала, сама тут не управлюсь, — и снова в телефон: — Сейчас-ся, не клади трубку… Да, я уже на кухне, Маша тоже сейчас подключится.
Она закончила разговор, не спеша отключила телефон, положила его на подоконник и повернулась ко мне так, словно пришла хозяйка, а я — гостья.
— Ты не против, что я тут уже развернулась? — спросила, но это было из тех вопросов, на которые ответ не нужен. — Я думала, вы всё равно дома, чего по ресторанам мотаться, когда у нас своя, семейная обстановка. Родня давно не собиралась, так я решила устроить. Всё по-простому, по-домашнему.
— Родня? — переспросила я, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна. — Сколько человек?
— Ну человек двадцать, может чуть меньше, — легко отмахнулась она, беря нож. — Наша ветка, потом Лидины, потом Коля с семьёй, ты их видела на свадьбе. Они так тебя хвалили, говорят: «невестка у Серёжи — золото». Так что будем знакомство продолжать.
Я посмотрела на гору мяса. На одноразовую посуду. На свою кухню, превратившуюся в штаб сборов. И вдруг до меня дошло: меня не просто не спросили. Меня поставили перед фактом, что в мой дом вечером войдут двадцать человек, сядут за мой стол, будут есть, громко разговаривать, ходить в мой туалет, вытирать руки моими полотенцами. А я в этом уравнении не фигурировала вовсе.
— Вера Павловна, а почему вы… — я сглотнула, собирая слова, — почему вы мне не позвонили хотя бы?
Она подняла на меня глаза — быстрый, оценивающий взгляд.
— Маш, ну ты чего? Мы же семья. Что за формальности? Я же не чужая, чтобы к тебе записываться. У меня ключ есть, я зашла, всё подготовила. Это же для вас, не для себя.
«Не чужая», — отозвалось во мне. «Семья». Слова, которыми так удобно прикрывать чужие границы.
— Но сегодня мой выходной, — попыталась я ещё раз, уже чувствуя, как во мне дрожит обида. — Я хотела… у меня были планы. И я не очень готова к тому, что у нас сегодня будет… двадцать гостей.
Она усмехнулась.
— Да что там, один вечер посидим — и всё. Ты молодая, тебе не трудно. Вон, смотри, сколько нарезать надо, — она сдвинула ко мне миску с огурцами. — Я, конечно, уже кое-что начала, но вдвоём мы быстро управимся.
В этот момент в прихожей зазвонил звонок. Я вздрогнула. Но это был не гость — Серёжа, запыхавшийся, с пакетом в руках.
— Ма, я принёс ещё хлеба, как ты просила.
Он увидел меня и замер, словно только сейчас понял, что я тут вообще нахожусь.
— О, Маш, а ты уже дома, — неловко улыбнулся он.
— Серёжа, — я повернула к нему лицо, — ты знал?
Он почесал затылок.
— Ну… ма вчера говорила, что хочет всех собрать. Я думал, она тебе скажет. Да что там, один вечер, Маш, ну правда… Ты же знаешь, они все хорошие. Посидим, пообщаемся, а потом…
— А потом я буду до ночи мыть посуду за двадцать человек, — спокойно договорила я.
Он потупился.
— Да ладно тебе, мы поможем.
«Мы». Я уже знала, что это означает. Она будет руководить, я — носиться между плитой и столом, он — поначалу таскать стулья, а потом растворится в мужской компании перед телевизором.
В ту секунду во мне что-то щёлкнуло. Не громко, не с криком. Тихо, как закрывающаяся изнутри дверца.
Я поняла: если сейчас я снова проглочу, потом так и будет всегда. Любые её решения будут важнее моего права быть хозяйкой. Моя кухня, моя комната, мой день — всё это будет полем для её «мы же семья».
Мне захотелось закричать, устроить сцену прямо сейчас, выкинуть на лестничную площадку её пакеты, сказать, что никакого застолья не будет. Но я глубоко вдохнула, почувствовала запах жарящегося лука, тяжёлый дух сырого мяса, смешанный с ароматом моего мыла из ванной. И вместо крика пришло странное, холодное спокойствие.
— Ладно, — сказала я, и оба — и Серёжа, и Вера Павловна — облегчённо выдохнули. — Делайте, как хотите.
Я прошла мимо, открыла в комнате балкон, впустила морозный воздух, чтобы хоть немного перебить кухонные запахи, и села на кровать. Сердце билось часто, но в голове уже складывался план. Не мелкая месть, нет. Я понимала, что если сейчас я сделаю всё, как обычно, ничто не изменится. А мне нужно было, чтобы эта ночь запомнилась.
Я решила, что не буду вмешиваться. Никак. Ни одним движением не поддержу эту самоуверенность.
Из кухни доносился звон ножей, бульканье воды, голоса. Вера Павловна командовала, Серёжа открывал шкафчики, какие-то банки с грохотом падали на стол. Иногда она громко вздыхала:
— Вот хоть бы кто посуду за собой сразу мыл… Всё на мне…
Я сидела и слушала. Каждый её вздох, каждое «на мне» звучало особенно.
К шести часам вечера квартира превратилась в улей. Звонок становился всё настойчивее. Первой пришла Лида — свояченица Веры Павловны, пышная, говорливая, с ярко накрашенными губами. За ней посыпались остальные: двоюродные братья, какие-то тёти, дети, которых я видела один раз в жизни на нашей свадьбе. Они громко раздевались в тесном коридоре, вешали куртки поверх наших, ставили обувь где попало.
— Ой, как у вас тут уютненько, — говорили они, разглядывая стены. — Машенька, ты, наверное, всё сама делала, да? Молодец.
Я натянуто улыбалась, кивала и отступала к стенке, чувствуя, как по моей аккуратно разложенной обуви уже топчутся чужие ботинки.
Кухня превратилась в поле сражения. На плите кипели кастрюли, из духовки валил пар, на столе громоздилась гора салатов. Вера Павловна бегала между плитой и столом, разливая, подливая, накладывая. Лицо её покраснело, волосы выбились из причёски. Но в её движениях было торжество: она была командиром этого вечера.
— Маш, — крикнула она из кухни, — ну что ты стоишь, помоги хотя бы накрыть!
Я стояла в дверях гостиной, где уже сидели гости, смеялись, кто-то расспрашивал у Серёжи о работе. Мой взгляд встретился с её требовательным взглядом. В нём не было просьбы — только уверенность, что я, как всегда, впрягусь.
И я поняла: вот он, момент.
Я медленно вошла на кухню, чтобы все услышали, опёрлась ладонями о спинку стула, подняла глаза на Веру Павловну и ровным голосом произнесла:
— Я гостей к себе сегодня не звала. Ты решила устроить праздник в моей квартире — ты за него и отвечаешь.
Тишина легла на комнату, как тяжелое одеяло. Даже вода в кастрюле будто перестала бурлить.
Кто-то в гостиной остановился с вилкой на полпути ко рту. Кто-то смущённо кашлянул. Серёжа застыл у стены, держа в руках стопку тарелок.
Лицо Веры Павловны побелело. Она посмотрела на меня, как на ребёнка, который при всех сказал что-то непозволительное.
— Маш, ты что несёшь? — её голос дрогнул, но быстро набрал громкость. — Как ты разговариваешь? Мы же семья. Все собрались по-хорошему, а ты… Ты вообще понимаешь, сколько я сегодня сделала ради вас?
— Я всё понимаю, — спокойно ответила я. Голос у меня был ровный, даже удивительно ровный, хотя внутри всё сжалось. — Но я не просила тебя это делать. Я не давала разрешения собирать здесь столько людей. Я даже не знала, что у меня сегодня устроят праздник. Это моя квартира. Наш дом. И я хочу, чтобы меня хотя бы спрашивали, прежде чем устраивать тут пир на весь район.
Я чувствовала на себе десятки взглядов. Кто-то отводил глаза, кому-то, наоборот, было любопытно. Тётя Лида приоткрыла рот и так и замерла.
— Ты неблагодарная, — зашипела Вера Павловна. — Я, между прочим, для вас стараюсь. Чтобы муж твой с роднёй виделся, чтобы вы не забывали, откуда вы вышли. Я тут целый день на ногах, руки отбила, а она… ей, видите ли, не нравится!
Я протянула руку и взяла со стола грязное полотенце, тяжёлое от воды и жира.
— Ты сама выбрала сегодня быть целый день на ногах в моей кухне, — сказала я. — И сама пригласила двадцать человек в мой дом. Я не буду бегать по кухне и мыть посуду за гостей, которых сюда позвали без моего согласия. Так что давай договоримся. Либо вы сейчас сворачиваете застолье, либо ты сама доводишь до конца то, что начала: готовишь, подаёшь и потом убираешь. Я помогать не буду.
Последние слова повисли в воздухе. Кто-то тихо ойкнул. Где-то за дверью щёлкнул выключатель — кто-то включил свет в прихожей, словно тьма там объясняла неловкость.
Серёжа попытался вмешаться:
— Маш, ну что ты, люди уже пришли, как мы их выгоним…
Я повернулась к нему.
— Я никого не выгоняю, — сказала я. — Я просто говорю, что не участвую в этом. Мама сама всё решила — пусть сама и несёт ответственность.
Глаза Веры Павловны сузились. Я видела, как ей хочется закричать, как она привычным движением уже набирает воздух для очередного монолога о неблагодарной молодёжи. Но десятки взглядов, устремлённых сейчас на неё, явно мешали. Она всегда любила выглядеть правильной, сильной, той, кто всё тянет на себе. И признать, что она перегнула палку, при всех — значит, потерять лицо.
Она выпрямилась, поправила передник.
— Ничего страшного, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Сама справлюсь. Я с одним застольем точно управлюсь. Сидите, отдыхайте, раз у вас тут такие порядки.
Она резко отвернулась, схватила половник и принялась наливать суп так громко, что брызги летели на плиту.
Вечер тянулся, как затянувшаяся ссора. Гости пытались вернуть веселье, говорили громче, чем обычно, смеялись чуть натужнее. Кто-то из женщин пару раз поднимался и шёл на кухню помочь, но Вера Павловна, подогретая собственной гордостью, отталкивала:
— Сидите, вы гости. Я сама.
Она бегала между комнатой и кухней, пододвигала блюда, разливала чай, подбирала с пола хлебные крошки. Щёки её горели, во взгляде уже появилась усталость, но отдохнуть она себе не позволяла. Её авторитет держался на этом движении: она — хозяйка, она — опора. И теперь, в чужой квартире, она отчаянно защищала эту роль.
Я сидела в углу комнаты, рядом с окном. Передо мной стояла чашка с чаем, который я сама себе налила. Я принципиально не поднималась, когда кто-то просил подать соль или принести ещё хлеб. На меня косились, шептались, но вслух никто ничего не говорил. Только одна из двоюродных тёток, уже ближе к ночи, тихо наклонилась ко мне и прошептала:
— Ты, конечно, смело… но правильно. Ей иногда надо границу видеть.
Эти слова лёгким теплом отозвались внутри.
Когда время перевалило за полночь, гости стали расходиться. Кто-то торопился домой, кто-то долго собирал детей, чьи разбросанные по всей квартире игрушки я уже видела в каждом углу. Они благодарили за «прекрасный вечер», целовали Веру Павловну в щёку, хлопали Серёжу по плечу. Мне кивали, кто-то шептал: «Спасибо, было вкусно», словно я действительно приложила руку ко всему этому.
Когда за последним гостем захлопнулась дверь, квартира погрузилась в тяжёлую тишину. И в эту тишину громче всего прозвучал вид кухни.
Это был настоящий разгром. Стол завален тарелками с остатками салатов, на скатерти — пятна соусов и крошки хлеба. В раковине — гора жирной посуды, кастрюли с пригоревшими краями, ножи, вилки, стаканы, тарелки. Пол липкий, на нём следы от обуви, пролитый сок, засохшие пятна.
Вера Павловна стояла посреди этого хаоса, опираясь руками о стол. Плечи её опустились, под глазами залегли тени.
— Ну что, довольна? — спросила она, не поднимая взгляда.
Я почувствовала, как Серёжа в коридоре тоже задержал дыхание.
— Я просто напомнила, что у моего дома есть хозяйка, — ответила я. — И что без её согласия тут ничего не происходит.
Я развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать в темноте.
Через стенку было слышно, как зашаркала тряпка по полу, зазвенела посуда, загремела крышка мусорного ведра. Вода из крана лилась и лилась, иногда прерываемая тяжёлым вздохом или тихим «ой» — видимо, она обожглась или порезалась. Несколько раз в коридоре прошёлся туда-сюда Серёжа. Потом дверь моей комнаты приоткрылась.
— Маш, — нерешительно позвал он, — может, поможем всё-таки? Ей тяжело.
Я подняла глаза. В полутьме его лицо казалось растерянным, даже виноватым.
— Это была её идея, — тихо сказала я. — Её праздник и её ответственность. Она решила, что может прийти в нашу квартиру, открыть дверь своим ключом, позвать двадцать человек и не спросить меня ни о чём. Если хочешь — иди, помоги. Но знай: больше ни одного такого застолья без моего согласия. Никогда.
Он молча постоял, потом кивнул и ушёл. Слышно было, как он что-то говорит матери, как она отмахивается, как упрямо повторяет: «Иди, ложись спать, я сама, я же не немощная». Ему неловко, но он сдаётся и уходит в комнату. Дверь их комнаты тихо прикрывается. А на кухне ещё долго звенит посуда.
Я не спала почти до рассвета. Слушала, как утихает шум воды, как становятся реже звяканья тарелок, как, наконец, хлопает дверца шкафа, потом — двери в коридоре. Я поднялась с кровати и, приоткрыв штору, увидела из окна, как по двору идёт Вера Павловна. Медленно, чуть сутулясь, с пустыми руками. Она ни разу не оглянулась.
Утром кухня сияла почти так же чисто, как до всего этого. Только мои губы стянула странная улыбка, когда я заметила, как непривычно аккуратно сложены были тарелки, как тщательно вытерт стол, как на спинке стула висела постиранная, но ещё не высохшая тряпка. В раковине — ни одной вилки.
Телефон молчал. Ни привычного утреннего звонка: «Маш, а ты окна мыла?», ни робкого «Я тут решила зайти, ты дома?». День прошёл спокойно. Мы с Серёжей говорили мало. Мне казалось, что он переваривает не только застолье, но и то, как вдруг оказалось, что его квартира — это не филиал материнской, а наш общий дом.
Прошло несколько дней. Тишина со стороны Веры Павловны становилась почти осязаемой. Серёжа пару раз пытался завести разговор:
— Может, ты позвонишь первой? Она обиделась…
— Она переступила наш порог без спроса, — отвечала я. — И переступила через меня. Я не делала ей больно. Я просто остановила её. Если она захочет поговорить — она позвонит.
И вот однажды вечером раздался звонок в дверь. Сердце у меня невольно забилось чаще. Я выглянула в глазок — на площадке стояла Вера Павловна. Без пакетов, без огромных сумок, только с небольшой круглой формой в руках, накрытой полотенцем.
Я открыла дверь.
— Здравствуй, Маша, — тихо сказала она, не переступая порог. В голосе не было прежней уверенности, только усталость и ещё что-то новое — осторожность. — Я тут… пирог испекла. Хотела… позвонить, но решила сначала спросить, можно ли вообще зайти.
Эти слова, простые, вроде бы обычные, прозвучали как признание. Как шаг назад от той невидимой черты, которую она так уверенно перешагнула тогда.
Я сделала шаг в сторону, освобождая проход.
— Заходите, Вера Павловна, — ответила я. — В наш дом всегда можно зайти. Если спросить.
Она кивнула, аккуратно переступила порог, поставила пирог на стол. Мы разговаривали недолго, аккуратно, словно примеряясь друг к другу заново. Наши отношения не стали теплее — в её словах по-прежнему проскальзывали советы, в моих — сдержанность. Но между нами появилась линия, которую теперь видели обе.
Когда она ушла, я прошла по квартире, провела рукой по спинке стула, поправила чуть сдвинутую скатерть. Комната была такой же небольшой, кухня — такой же тесной. Но внутри у меня всё изменилось. Впервые за всё время я ясно почувствовала: это мой дом. Я здесь не гостья, не продолжение чьего-то чужого хозяйства. Я — хозяйка. И моё слово в этих стенах звучит не тише, а громче любого родственного долга.