Два титана русской литературы — Лев Толстой и Федор Достоевский — жили в одно время, но их пути так и не пересеклись. Ни встреч, ни писем. Однако разница в их взглядах на мир, веру и человека бьет ключом уже в двух знаменитых цитатах.
Толстой в "Царстве Божием внутри вас" учит:
"Непротивление злу силою"
— если все человечество откажется от агрессии, зло само растворится. Это оптимизм рационалиста, верящего в коллективный разум: универсализм, где спасение — в общем договоре.
А Достоевский в "Братьях Карамазовых" через Ивана Карамазова бросает вызов:
"Что такое гармония мира, если слеза ребенка не оплачена?"
Даже одна слезинка обиженного младенца важнее всего мироздания. Здесь индивидуализм: фокус на страдающей душе, на личной боли, которую не заглушит никакая "высшая гармония". Универсализм Толстого против дионисийского порыва Достоевского — вот пропасть, которая поражает и завораживает.
Почему же Толстой, самодостаточный гигант, после смерти Достоевского в 1881-м почувствовал, будто рухнула опора? Давайте разберемся через их личные исповеди и "символы веры".
Шок Толстого: "Опора отскочила от меня"
Представьте: ясный февральский день 1881 года. Толстой, уже в расцвете своего "толстовства", в одиночестве обедает в Ясной Поляне. В газете — траурная заметка: умер Достоевский. Ни разу не видевший его, Толстой хватает перо и пишет Николаю Страхову, философу и корреспонденты:
"Как бы я желал уметь сказать все, что я чувствую о Достоевском... Я никогда не видел этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек".
Толстой признается в тщеславии: зависть к чужому искусству и уму его мучила, но "дела сердца" Достоевского дарили радость. " Я его так и считал своим другом, и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не пришлось, но что это моё. И вдруг за обедом — я один обедал, опоздал — читаю умер. Опора какая то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плáчу".
В эпоху, когда Толстой чувствовал себя изгоем за отказ от насилия и имущества, Достоевский был той "нужной" опорой: голосом, эхом отзывшимся в его душе.
"Символ" Толстого 1855 года: новая религия для масс
Вспомним кризис 1850-х. Толстой, переживший Крымскую войну, в дневнике 1855-го записывает прорыв: "Нынче я причащался. Вчера разговор о Божественном и вере навел меня на великую и громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта — основание новой религии, соответствующей развитию человечества: религии Христа, но очищенной от веры и таинственности; религии практической, не обещающей будущего блаженства, но дающей блаженство на земле".
Это манифест рационалиста: поколения будут передавать идею "непротивления", как эстафету. Фанатизм или разум воплотят ее в жизнь. Толстой видит человечество как единый организм, способный к эволюции через коллективный отказ от зла. В "Воскресении" или "Анне Карениной" это воплощается в героях, ищущих универсальную истину: Левин на пастбище осознает гармонию труда, Каренина перед смертью прощает — все ради общего блага.
"Символ" Достоевского 1854 года: Христос превыше истины
Параллельно, в омской ссылке, Достоевский пишет Наталье Фонвизиной — жене декабриста, чье Евангелие стало его единственной книгой на каторге.
"Я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже… до гробовой крышки… И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа…".
После казни на Семеновском плацу и каторги Достоевский выбирает личную, "ревнивую" любовь к Христу — вопреки логике. В "Идиоте" князь Мышкин воплощает эту святость: его чистота спасает, но не мир целиком, а отдельные души. Великий инквизитор в "Братьях Карамазовых" обвиняет Христа именно в индивидуализме: хлебом и свободой ты даешь выбор, а не порядок.
Оба в кризисе — 1850-е, оба обращаются к Христу. Но Толстой строит религию для эволюции человечества, Достоевский — для мучительной жажды веры в нигилистическом веке.
Оба писателя вдохновляли философов.
Считается, что аполлонийское начало было у Толстого — это рациональный порядок и гармония деталей. А дионисийское у Достоевского — хаос страстей и импульсов души.
Концепция "аполлонийского" и "дионисийского" введена Фридрихом Ницше в "Рождении трагедии" (1872). В контексте Толстого и Достоевского термины популяризированы русским писателем-символистом Дмитрием Мережковским в эссе "Лев Толстой и Достоевский" (1901–1902), где Толстой — аполлонийский рационалист, а Достоевский — дионисийский пророк страстей.
Почему они дополняли друг друга?
Вместе они — полная картина русского духа: рациональность и страсть, гармония и прорыв.
Толстой нуждался в Достоевском как в "опоре" — чтобы напомнить о сердце за рационализмом. Их разница поражает, но и объясняет вечную притягательность: Толстой учит жить правильно, Достоевский — чувствовать до мозга и костей.