Мир Макса стал бесцветным и беззвучным, как выгоревшая фотоплёнка. Шестьдесят лет. Вершина карьеры — из грязи в князи, из репортёров в главные редакторы, а потом и в советники самого губернатора. Его слова имели вес, его книги стояли на полках, его имя знали все – каждая собака в любой деревне, как он сам шутил. Он был Коннором Маклаудом в мире региональной политики и журналистики — неуязвимым, неувядающим, вечным.
Но шутки друзей смолкли вместе с ними самими. Родители, брат, несколько близких женщин — все ушли, покинув этот мир «скорби и печали». Осталась только его безупречная, отполированная как камень одиночества, жизнь. Пустота не была чёрной дырой. Она была белой, стерильной, бесконечной и тихой. Он творил миры на бумаге, а сам жил в идеальном, бездушном панцире. Чеховский «человек в футляре», наверное, даже позавидовал бы такому «совершенству». Или это и была реальность нового чудного мира – общества тотальных информационных коммуникаций, или, выражаясь по-модному – общества постмодерна… И сюжет голливудских фильмов типа «Она» стал явью?..
Именно в таком состоянии, механически кладя в корзину дорогой виски и фермерский стейк, он увидел Её. Взгляд скользнул по силуэту в проходе между полками и зацепился будто за живое. Мозг, отточенный годами анализа, выдал мгновенный отчёт: линия бёдер в облегающих джинсах — идеальная парабола, талия — изящный изгиб, грудью он рискнул полюбоваться лишь мельком, опасаясь быть замеченным. Но когда он, наконец, поднял глаза на лицо, дыхание перехватило.
Не кукольная красота. Сила. Высокие скулы, тёмные, внимательные глаза, губы с лёгкой, естественной полностью. Ей было за тридцать, не меньше, но в ней бился такой мощный ток жизни, что воздух вокруг, казалось, вибрировал. Она выбирала оливковое масло, и это было похоже на таинство.
Они столкнулись лбами у кассы, когда он, завороженный, не смотрел под ноги. Извинения, улыбка с её стороны, лёгкая, интеллигентная шутка с его. «Вы, кажется, мой новый сосед?» — спросила она. Оказалось, живут в одном доме, в разных подъездах.
Её звали Ирина. Разведена, пятилетняя дочь, юрист. Говорила чётко, смотрела прямо. И в её взгляде, когда он пригласил на кофе, промелькнул не просто интерес, а вызов. Как будто она видела сквозь его безупречный пиджак и седеющие виски того вечно голодного мальчишку, который жаждет не просто тела, а причастия.
Они встречались недолго. Прогулки, тихие разговоры в полумраке баров, её смех — хрипловатый, искренний. Он чувствовал, как внутри него, в замороженной пустоте, что-то трещит и оттаивает с мучительным скрипом.
Вечер, когда она пришла к нему, начался с вина и Бетховена. Дочка была у бабушки. Тишина в его стерильной квартире вдруг стала не давящей, а заряженной, как перед грозой.
— Ты всё контролируешь, Макс? «Даже эту тишину?» – спросила она, подходя к окну. Свет уличных фонарей вырисовывал её точёный профиль.
— Уже нет, — честно ответил он.
Первый поцелуй был не началом, а сносом плотины. Он не помнил, кто сделал первый шаг. Помнил только вкус её губ — красное вино и что-то неуловимо своё, сладкое. Помнил, как его пальцы, привыкшие к клавиатуре и жёстким рукопожатиям, дрожали, расстёгивая пуговицы на её блузке. Ткань соскользнула, открыв плечи, ключицы, кружевной бюстгальтер. Он замер, рассматривая её, как редчайший артефакт.
— Ты так смотришь, будто никогда не видел женщину, — прошептала она.
— Не видел. Только снаружи. Это… изнутри, — его голос сорвался.
Она рассмеялась и сама помогла ему снять всё остальное. И тогда он увидел. Тело не было просто «идеальным». Оно было историей. Мягкие округлости после родов, шрам от аппендицита, сильные и в то же время гладкие мышцы на ногах любительницы йоги. Оно было живым, выстраданным, настоящим. И невероятно красивым.
Он касался её, как слепой, читающий шрифт Брайля, запоминая каждой порой своей огрубевшей кожи шелковистость её живота, упругость бёдер, влажную теплоту между ног. Его собственное тело, которое он так тщательно поддерживал в тонусе, отозвалось не просто эрекцией, а каким-то первобытным рёвом крови. Он был силён, вынослив, и его желание, долго дремавшее, проснулось не шаловливым мальчиком, а опытным, могущественным зверем, знающим себе цену.
Он взял её впервые на полу, на персидском ковре, подаренном одним восточным (бывшим когда-то советским Востоком) чиновником. Никакой постепенности, только насущная, жгучая необходимость войти в неё, слиться, исчезнуть. Её ноги обвили его поясницу, мягкие пятки уперлись ему в ягодицы, требуя больше, глубже, жёстче. Она кричала. Не стон, не вздох, а полновесный, хриплый крик, от которого задрожали стёкла в серванте. Он заглушал её губами, но она отрывалась, чтобы кричать снова, и её крики бросали ему вызов, заводили, доводили до исступления.
Они переместились в спальню, затем в душ. Вода стекала по её изогнутой спине, когда она стояла на коленях, а он, держась за стеклянную полку, смотрел, как его член исчезает между её полуоткрытых, влажных губ. Он гладил её мокрые волосы, и чувство нежности в этом животном акте заставило его глаза наполниться влагой.
Ночь распалась на череду образов: её грудь, тяжело колышущаяся над ним, когда она скакала на нём, запрокинув голову; её пальцы, впившиеся в его ягодицы, когда он заложил её ноги себе на плечи; её срывающийся шёпот на рассвете: «Ещё… Макс, пожалуйста, ещё…» — и его тело, отвечавшее ей с силой, которой он в себе не подозревал.
Он не кончал несколько раз подряд с двадцати пяти лет. В эту ночь — забыл счёт.
Утро застало его на балконе. Он курил (хотя бросил пять лет назад и молчаливо осуждал её пагубную привычку подымить), глядя на спящий город, остывший после ночного безумия. Тело ныло приятной, знакомой усталостью, пахло ею и её духами. Ирина спала в его постели, сонная, умиротворённая, невероятно прекрасная.
И тут его накрыло. Не страх обязательств, не брезгливость стареющего холостяка. А простое, ясное, как утренний воздух, понимание.
Он не хотел её «завоевать», «добавить в коллекцию» или «скрасить одиночество». Он хотел этого — вот этого сладкого излома бровей во сне, этого хриплого смеха за завтраком, этих криков в ночи, которые были не просто стонами удовольствия, а гимнами его возвращению к жизни.
Вся его амбициозная, шумная, блестящая жизнь — телевидение, газеты, власть, книги — была лишь долгим, сложным вступлением. Прелюдией. Ко всему этому. К этой женщине, спящей в его постели. К этому его телу, которое в шестьдесят лет пело свою самую настоящую, самую страстную лебединую песню не угасания, а расцвета. Или рассвета…
Он понял, что это и есть итог. Не тихая гавань, где можно спрятаться. А океан. Бурный, солёный, живой. Где можно утонуть и возродиться. Для новой жизни… и нового воплощения.
Макс затушил сигарету и тихо скользнул обратно в постель. Обнял её сонное, тёплое тело, прижался губами к её плечу. Ирина что-то пробормотала и прильнула к нему.
«Игровая сессия» под названием «жизнь» продолжалась. И впервые за долгие годы он с нетерпением ждал следующего уровня.
© Эдуард Байков, текст, 2026
