Тридцать один день.
Геннадий Павлович провёл ладонью по треснувшему стеклу часов. Стрелки показывали без трёх минут шесть. Врали, как всегда. На самом деле — ровно шесть вечера.
Он знал это, потому что в коридоре зашаркали тапочки. Ужин.
Вставать не хотелось.
Семён Аркадьевич, сосед по комнате, уже кряхтел у двери.
— Идёшь?
— Потом.
Семён пожал плечами и вышел. Он не задавал лишних вопросов. За месяц они научились уважать молчание друг друга.
Месяц. Тридцать один день в комнате с жёлтыми шторами в подсолнухах. С запахом хлорки и варёной капусты. С линолеумом, который скрипел под ногами, как жалоба.
Геннадий потёр шрам на подбородке.
Дочь не позвонила ни разу.
***
Он помнил тот день до мельчайших деталей. Помнил, как пахло в квартире — геранью с подоконника, пылью книжных полок. Запах дома. Запах сорока лет жизни.
Лена приехала утром.
— Папа, нужно поговорить.
Голос у неё был чужой. Не тот мягкий голос, которым она с детства умела его уговорить на что угодно. Холодный. Отстранённый.
Такой появился у неё год назад. После свадьбы с Игорем.
Геннадий тогда списывал на усталость. На работу. На то, что у молодых свои заботы.
— Я нашла тебе место, — сказала Лена. — Хороший пансионат. Там уход, врачи. Тебе там будет лучше.
Она не смотрела ему в глаза. Прятала руки в рукава свитера — детский жест, который он помнил с её пяти лет.
— Ленка, ты о чём?
— Папа, пожалуйста. — Её голос дрогнул, но только на секунду. — Я не могу сейчас объяснить. Просто поверь мне.
Поверь. Семнадцать лет он растил её один, после Тамары. Тридцать восемь лет стоял у станка, чтобы она ни в чём не нуждалась. И теперь — «поверь».
— Ты сдаёшь меня в дом престарелых?
Он хотел, чтобы это прозвучало зло. Вышло жалко.
Лена вздрогнула. Родинка над губой побелела — так бывало, когда она нервничала.
— Это временно. Я приеду. Я всё объясню.
Врала. Он видел по её глазам — врала.
Горло перехватило. Геннадий вцепился в подлокотник кресла — Тамариного кресла, из которого он семнадцать лет не мог заставить себя пересесть.
— Уходи, — сказал он.
Лена ушла.
Через три часа приехала машина.
***
Первую неделю Геннадий почти не выходил из комнаты.
Семён Аркадьевич не лез с разговорами. Просто был рядом. Постукивал птичьими пальцами по колену, когда думал. Иногда ронял цитаты из книг, которые Геннадий не читал.
— Знаешь, — сказал он однажды, — моя невестка тоже считает, что сделала доброе дело. Привезла сюда и успокоилась.
Геннадий промолчал.
— Но я ей благодарен. — Семён усмехнулся. — Здесь хотя бы кормят. А с ней я три года ел один раз в день. Когда она вспоминала.
Геннадий посмотрел на соседа.
— У меня не так.
— У всех — не так. — Семён пожал плечами. — А потом оказывается, что и так тоже.
Геннадий не стал спорить. Что толку?
Лена его бросила. Единственная дочь, которой он посвятил жизнь. Просто вычеркнула, как ненужную строчку.
По ночам он не мог уснуть. Лежал в темноте и слушал собственное дыхание. Оно было слишком громким. Тишина давила на уши, заползала в грудь.
Он вытаскивал из-под подушки шарф. Бордовый с серой полосой, с кривыми петлями. Лена связала его в десять лет, на уроке труда. Он до сих пор пах домом — или Геннадию так казалось.
Утыкался лицом в шершавую вязку. Закрывал глаза.
Иногда получалось забыться до рассвета.
***
На вторую неделю он начал выходить в столовую.
Там было шумно. Звякали ложки, гудели голоса. Старики рассказывали друг другу одни и те же истории — кто в третий раз, кто в десятый.
Геннадий садился у окна. Ел, не чувствуя вкуса. Смотрел, как за стеклом падает снег.
Зина, медсестра с веснушками на носу, иногда присаживалась рядом.
— Геннадий Павлович, вам бы позвонить кому. У нас телефон есть, в холле.
— Некому.
— Дочь…
— Нет у меня дочери.
Зина замолкала. Поправляла очки, которые вечно сидели у неё на макушке. Уходила.
Геннадий знал, что она хочет помочь. Но как объяснить то, чего сам не понимаешь?
Он перебирал в памяти последний год. Искал момент, когда всё сломалось.
Лена вышла замуж. Игорь — приятный мужик, вежливый. Улыбка дежурная, но Геннадий не придал этому значения. Мало ли.
Потом Лена стала звонить реже. Приезжать — ещё реже. Глаза у неё потухли. Похудела — запястья стали совсем тонкими, просвечивали синие жилки.
— Ленка, у тебя всё хорошо? — спрашивал он.
— Да, папа. Устаю просто.
Врала. Он видел. Но не давил. Думал — сама расскажет, когда будет готова.
Не рассказала.
***
На третью неделю Геннадий нашёл в тумбочке фотографию.
Чёрно-белая, с загнутым уголком. Лена на выпускном, в белой блузке. Семнадцать лет. Улыбается так, что глаза щурятся.
Он не помнил, как фотография попала сюда. Наверное, привезли с вещами.
Сел на кровать. Долго смотрел.
Куда делась та девочка? Которая вязала ему шарфы и читала вслух книжки, когда он болел. Которая плакала на похоронах матери и шептала: «Папа, я тебя никогда не брошу».
Не бросишь.
Геннадий убрал фотографию обратно. Лёг. Уставился в потолок.
Желтоватый, с разводами от старых протечек. Здесь даже потолки пахли чужой жизнью.
***
В конце третьей недели позвонил Игорь.
Геннадий как раз сидел в холле. Телевизор бормотал что-то про погоду. Настенные часы тикали — громко, надоедливо.
Зина принесла телефон.
— Вас, Геннадий Павлович.
Он взял трубку. Не ожидал услышать этот голос.
— Геннадий Павлович, добрый день. Это Игорь.
Пауза.
— Чего тебе?
— Я хотел узнать, как вы устроились. Лена очень переживает, но…
— Переживает? — Геннадий сжал трубку. — Месяц ни звонка, ни письма. И она переживает?
Игорь молчал.
— Послушайте, — наконец сказал он. — Я понимаю, вам тяжело. Но поверьте, так лучше для всех. Елена сейчас не в том состоянии, чтобы…
— В каком состоянии?
— Она просто устала. Ей нужно время.
Голос у него был правильный. Слишком правильный. Как у диктора.
— Передай ей, — сказал Геннадий, — что у неё больше нет отца.
И положил трубку.
Руки дрожали. Он сидел на продавленном диване и смотрел на телефон, словно тот мог укусить.
Семён подошёл, сел рядом.
— Зять?
— Откуда знаешь?
— У тебя лицо такое. — Семён помолчал. — Знаешь, я думаю, ты не всё понимаешь.
— А что тут понимать?
Семён не ответил. Только постучал пальцами по колену и отвернулся к телевизору.
***
Тридцать первый день начался, как все предыдущие.
Геннадий встал в семь. Умылся. Посмотрел на себя в зеркало — густые брови с проседью, шрам на подбородке, мешки под глазами. Постарел за этот месяц. Или просто увидел то, что раньше не замечал.
Завтракал в столовой. Каша была пресной. Чай — еле тёплым.
После обеда сидел в холле. Смотрел, как за окном метёт позёмка.
В шесть начались новости.
Геннадий не слушал. Смотрел, не видя. Очередной сюжет про экономику. Про ремонт дорог. Про…
— …задержана группа мошенников, которые под видом оказания помощи пожилым людям завладевали их имуществом.
Геннадий поднял глаза на экран.
На экране была Лена.
Его Лена. С собранными волосами, с родинкой над губой. Стояла рядом с группой людей в форме. Не в наручниках — рядом.
Ноги ослабли. Геннадий схватился за спинку дивана.
— По данным следствия, — продолжал диктор, — организатором схемы являлся сорокавосьмилетний житель Москвы. Его супруга, сотрудница полиции, помогла разоблачить преступную группу, работая под прикрытием более года.
Супруга.
Сотрудница полиции.
Под прикрытием.
Геннадий смотрел на экран. Лена говорила что-то в микрофон. Он не слышал слов — только видел её лицо. Усталое. Измученное. Но — живое.
Камера скользнула по группе задержанных. Геннадий узнал Игоря. Приятный мужик, вежливый. Дежурная улыбка.
В наручниках улыбка исчезла.
— …жертвами мошенников стали более двадцати пожилых людей. Ущерб оценивается в десятки миллионов рублей.
Геннадий выдохнул. Только сейчас понял, что не дышал.
Месяц. Она прятала его целый месяц. Чтобы он не попал под удар. Чтобы Игорь не добрался до его квартиры.
Предательство оказалось защитой.
***
Он сидел в холле до темноты.
Семён пришёл, принёс чаю. Поставил рядом. Ничего не сказал.
— Видел? — спросил Геннадий.
— Видел.
— И что скажешь?
Семён пожал плечами.
— Скажу, что твоя дочь — молодец. И что ты — старый дурак.
Геннадий хотел возразить. Не смог.
Он вспоминал последний год. Потухшие глаза Лены. Худые запястья. Отстранённость. Она жила с преступником, собирала на него доказательства. Каждый день — как по лезвию.
И ни слова ему не сказала. Защищала до последнего.
«Папа, поверь мне».
Он не поверил.
Стыд был горьким, как желчь. Застрял в горле, не давал дышать.
Часы на стене тикали. Чай остыл.
***
Лена приехала на следующее утро.
Геннадий сидел у окна, когда дверь открылась. Он знал, что она приедет. Не спал всю ночь, ждал.
Она стояла в дверях. Осунувшаяся. Под глазами тени. Волосы выбились из хвоста.
— Папа…
Голос дрогнул.
Геннадий встал. Колени дрожали, но он заставил себя сделать шаг. Ещё один.
Лена заплакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали.
Он обнял её. Прижал к груди, как в детстве. Она пахла духами и усталостью.
— Прости, — прошептала она. — Я не могла сказать. Он следил. Он бы…
— Тихо. — Геннадий погладил её по голове. — Тихо, доченька. Знаю.
Они стояли так долго. За окном светило зимнее солнце. Где-то в коридоре шаркали тапочки.
Семён деликатно вышел в столовую.
Лена отстранилась. Вытерла глаза.
— Папа, квартира цела. Он не успел. Можем ехать домой.
Домой.
Геннадий посмотрел на комнату. Жёлтые шторы с подсолнухами. Линолеум в трещинах. Тумбочка с фотографией.
— Подожди.
Он подошёл к кровати. Достал из-под подушки бордовый шарф. Кривые петли, серая полоса.
— Помнишь?
Лена всхлипнула.
— Папа…
Он накинул шарф ей на плечи.
— Холодно на улице. Простынешь.
Она засмеялась сквозь слёзы. Прижала шарф к щеке.
— Он же страшный.
— Красивый.
Лена взяла его под руку.
— Поехали домой, пап.
Геннадий взял с тумбочки фотографию. Спрятал во внутренний карман, ближе к сердцу.
— Поехали.
***
В машине Лена рассказывала.
Про Игоря, который оказался главарём банды. Про схему с квартирами стариков. Про год под прикрытием, когда каждое слово могло её выдать.
— Я так боялась за тебя. Он знал, что у тебя трёхкомнатная. Присматривался.
Геннадий молчал. Слушал.
— Пансионат был единственным выходом. Там тебя не могли найти по документам. Я специально выбирала.
— А звонить почему нельзя было?
— Прослушка. Он всё контролировал.
Геннадий потёр шрам на подбородке.
— А тот звонок? Игорь звонил.
Лена кивнула.
— Проверял. Хотел убедиться, что ты не в курсе. Я ему сказала, что мы поругались. Что ты меня проклял.
— Я и проклял.
— Знаю. — Она слабо улыбнулась. — Так было нужно.
За окном мелькали дома. Знакомый район. Их улица.
— Лен, — сказал Геннадий.
— Да?
— Прости. За то, что не поверил.
Она накрыла его руку своей.
— Папа, я бы тоже не поверила.
Машина остановилась у подъезда. Геннадий смотрел на окна квартиры. Тёмные. Пустые целый месяц.
— Знаешь, — сказал он, — там герань, наверное, засохла.
— Купим новую.
Лена вышла, обошла машину, открыла ему дверь.
Геннадий встал. Посмотрел на часы — старые «Полёт» с треснувшим стеклом. Стрелки шли. Отставали, врали, но шли.
Жизнь продолжалась.
Он взял Лену под руку и пошёл к подъезду. Кривые петли бордового шарфа болтались у неё на груди.
Дома пахло пылью и холодом. Герань действительно засохла.
Геннадий открыл окно. Впустил морозный воздух.
— Пап, простынешь!
— Проветрить надо.
Он стоял у окна и смотрел на город. На крыши домов, на дым из труб, на небо — низкое, зимнее.
Тридцать один день назад он думал, что потерял дочь.
Оказалось — она его спасла.
Лена подошла сзади. Обняла за плечи.
— О чём думаешь?
Геннадий накрыл её руки своими. Крупные ладони с въевшейся машинной смазкой на мягких женских пальцах.
— Думаю, что надо Семёну позвонить. Он там один остался.
Лена улыбнулась.
— Позвони. Может, в гости позовём.
— Может.
Они стояли у окна, пока не стемнело. Смотрели, как зажигаются огни в соседних домах.
Геннадий больше не считал дни.
Жмите «Подписаться», чтобы не пропустить следующий рассказ.