Для Алины работа с глиной всегда была просто ремеслом, средством заработка. Десять лет она лепила идеальные, безупречно-прекрасные изделия, которые отлично продавалась, и ни разу глина не выкинула ничего эдакого.
До того самого вечера.
В тот раз Алина села за круг не работать. Ей просто нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума. Телефон лежал на верстаке экраном вниз, но она всё ещё чувствовала фантомную вибрацию того последнего сообщения. «Нам нужно пожить отдельно». Глупая, трусливая фраза, за которой стояла другая женщина и собранный чемодан в прихожей.
Её трясло. В груди стоял такой плотный ком боли, что было трудно дышать.
Алина швырнула кусок глины на круг с яростью, которой сама от себя не ожидала. Она не центровала ком, она его душила. Обычно она работала деликатно и точно, но сейчас она впивалась в серую массу руками, выкручивая, растягивая, ломая формы. Ей хотелось сделать больно кому-то, но под рукой была только эта податливая, влажная масса.
Она не создавала вазу. Она вымещала боль. Впервые в жизни между её нервами и глиной исчез барьер. Ядовитая смесь обиды, унижения и чёрной злости текла через пальцы прямо в крутящуюся массу.
Час спустя на круге стояло... нечто. Ваза была уродлива и гипнотична одновременно: горло, скрученное спазмом, бока покрыты рваными бороздами от ногтей, похожими на шрамы.
Алина вытерла руки и замерла. В душе было тихо — боль, которая ещё час назад разрывала грудную клетку, исчезла, словно её просто вынули оттуда. Алина чувствовала себя опустошённой, лёгкой, стерильной. Она посмотрела на вазу. Глина казалась неестественно тяжёлой, тёмной и плотной, словно впитала в себя свинец её состояния.
— Пусть сохнет, — прошептала Алина, удивляясь своему спокойствию.
Она и подумать не могла, что натворила. Она решила, что это просто психология — как прокричаться в подушку, избить боксёрскую грушу. Ей стало легче, и это было главное.
Странности начались через две недели. Вазу забрал Марк, владелец модной галереи, с которым Алина иногда сотрудничала.
— В этом есть нерв, — сказал он, поглаживая шершавый бок вазы. — Дикость. Прекрасная дикость.
А через день Марк вернулся вместе с вазой, водрузил её на стол в мастерской и отошёл подальше.
— Забери, — бросил он.
— Что-то не так? Глазурь потрескалась? — Алина озабоченно осматривала вазу.
— Глазурь в порядке. Люди трескаются.
Марк закурил, хотя в мастерской Алина этого не разрешала, но сейчас не решилась напомнить ему об этом.
— Вчера у нас были переговоры. Да, я поставил её в переговорной, — ответил он на безмолвный вопрос. — Решил, что это создаст атмосферу. И да, у меня получилось... Все сидели, смотрели на эту твою кривую вазу и молчали. И всё, не получились переговоры. Инвестор бледнел, краснел, синел, сказал, что ненавидит свой бизнес, и уехал. Мой юрист потом признался, что всё, о чём мог думать, глядя на вазу, — это что жизнь бессмысленна. Алина, я тебе говорю, эта штука фонит. От неё идёт такая густая тоска, хоть ножом режь. Это не искусство, это радиация.
Марк уехал, оставив вазу, а Алина долго стояла рядом с ней в задумчивости. Она вспомнила то состояние, в котором лепила. Тогда она вычистила себя, перелила свой яд в глиняный сосуд, а тысячеградусный жар запечатал его навечно.
И теперь этот яд отравлял пространство вокруг.
Алина поняла: она нашла идеальный способ терапии. Ей не нужны психологи. Ей просто нужно лепить. Сбрасывать страх, стыд, гнев в формы, которые диктуют сами эмоции. Но продавать их нельзя, конечно, — злополучная ваза это отлично продемонстрировала.
Но если можно напитать глину отрицательными эмоциями, то можно же и положительными. Конечно, она попробовала. Включила медитативную музыку, зажгла свечи. Старательно вызывала в памяти образы моря, солнца, первой влюблённости. Улыбалась, опуская руки в глину, заставляя себя думать о счастье.
Тарелка вышла идеальной формы. И пошла трещинами при обжиге...
Она попробовала ещё раз. И ещё... Результат не менялся.
Работа в мастерской встала. Алина боялась притронуться к глине, опасаясь, что теперь не сможет создавать просто «гончарные изделия». Что теперь из под её рук будут выходить исключительно чудовища, а всё остальное не переживёт обжига. «Я не умею искренне радоваться, — с горечью думала она. — Мой удел — тьма».
Алина уже всерьёз подумывала о том, чтобы сменить профессию, и тут позвонил Марк.
— Ты ещё не продала ту вазу? — его голос был странно возбуждён. — Нет? Я сейчас приеду!
Уже через час он расхаживал по мастерской и рассказывал, что один «очень влиятельный и очень богатый человек» — Марк проговорил это почему-то шёпотом — узнал о вазе от того самого инвестора. И очень захотел её заполучить.
— Так что давай, Алинка, доставай монстра. Оказывается, они тоже нужны, — Марк нервно хихикнул.
Честно говоря, Алина была рада избавиться от вазы. Она несколько раз порывалась её разбить, но так и не решилась, опасаясь, что «запечённые» в ней эмоции вырвуться наружу и с новой силой навалятся на неё. Потому она, со смесью опаски и облегчения, отдала вазу.
Марк снова позвонил тем же вечером.
— Алина, клиент в полном восторге. Говорит, что ничего подобного в жизни не видел и, главное, не ощущал. Он хочет добавки! Эксклюзива! И он уже сделал ТЕБЕ заказ, — Марк особо выделил «тебе». — Он хочет скульптуру. Большую. Он хочет почувствовать ужас. Настоящий, животный, детский ужас.
Он понизил голос:
— У тебя же есть такая, ужасная, история, да? У всех же есть. Достань её. Слепи её. Если клиент останется доволен, это станет нашей с тобой золотой жилой.
Да, воспоминание нашлось. Тщательно подавляемое десятилетиями, сейчас оно зашевелилось внутри, готовясь снова накрыть её с головой. И Алина согласилась.
Несколько дней она почти не спала и не ела. Она лепила абстрактную фигуру — скрученные узлы, острые углы, провалы, напоминающие беззвучно кричащие рты. Она вспоминала сырость, темноту, запах плесени и собственный парализующий страх. И с каждым движением ей становилось легче — она физически чувствовала, как воспоминание перетекает в глину.
Скульптура вышла из печи неожиданно чёрной и теперь казалась словно дырой в пространстве. Рядом с нею было трудно дышать.
— Господи... — выдохнул приехавший забрать заказ Марк. — Это шедевр. Здесь даже стоять страшно. Клиент сойдёт с ума от восторга.
Марк увёз скульптуру, а Алина осталась в тишине. Она ожидала привычного облегчения, но в этот раз всё было иначе. Вместе со страхом из неё ушло что-то важное, будто она лишилась части собственной души. Она чувствовала себя не просто спокойной, а стерильной. Пустой.
Через три дня вернулся сияющий Марк с пухлым конвертом денег.
— Алина, это триумф! Клиент рыдал. Сказал, что впервые за много лет почувствовал себя живым. Он заказал серию. «Семь смертных грехов». Алина, мы богаты!
Он высыпал деньги на стол, но Алина смотрела на них равнодушно.
— Я не могу, Марк.
— В смысле? — он застыл. — У тебя творческий кризис?
— У меня кризис материала, — тихо ответила она. — У меня больше нет травм. Внутри ничего не болит, не ноет, не кровоточит.
Марк пожал плечами и достал телефон. Алина подумала, что он сейчас позвонит клиенту и скажет, что она не может выполнить заказ. И он действительно звонил клиенту, но...
— Это Марк. Да, вы были правы. Мы скоро будем.
Он взглянул на Алину, и в глазах появился нехороший блеск.
— Ну, с кризисом материала мы вопрос решим, — вкрадчиво сказал он. — Необязательно использовать только старые раны. Жизнь — штука жестокая.