Ольга Петровна Смирнова, как обычно, торопилась с рынка. В руке авоська с куриными окорочками для супа, на плече потрепанная сумка, где лежали бухгалтерские отчеты, которые она доделывала дома. Ей было пятьдесят девять, она работала старшим бухгалтером в небольшой фирме, хоть и получала пенсию. Работала не столько из-за денег, сколько из-за привычки и из-за постоянной необходимости «подкидывать дровишек» в семейный бюджет своих давно выросших детей.
Дочь Аня, тридцати двух лет, жила с мужем Сергеем в его квартире. Брак был крепким, детей пока не планировали, зато регулярно планировали что-то обновить: то технику на кухне, то диван в гостиной, а в прошлом месяце вдруг срочно понадобились средства на курсы йоги в престижном центре — для гармонии, как объяснила Аня.
Сын Дмитрий, тридцати пяти, был женат на стройной, всегда безупречной Юле. Они пять лет как влезли в ипотеку за трехкомнатную квартиру в новом районе, и с тех пор словно «чёрная дыра» образовалась в их финансах: то машина ломалась, то у Юли обнаруживалась срочная необходимость в дорогой косметической процедуре, то нужно было срочно доплатить за детский сад их пятилетнему сыну Коле.
Ольга Петровна шла, опустив голову, считая трещинки на асфальте. На ней было старое, уже выцветшее пальто. На ногах сапоги, которым было лет семь, и которые местный мастер Гарик уже третий раз переклеивал, отчаянно жестикулируя и говоря: «Ольга Петровна, это же кожа, она не вечная!»
Она экономила на всем. Красилась сама, дешевой краской из масс-маркета, от которой волосы становились жесткими, как пакля. Про маникюр и речи не шло — лишняя трата. Она даже в парикмахерскую ходила раз в полгода, и то в самую дешевую, у станции метро.
Войдя в свою квартиру, она вздохнула. Квартира тоже требовала ремонта: обои в зале пожелтели, линолеум на кухне протерся до дыр, а в ванной вечно подтекал кран. Но на это всегда не хватало то денег, то времени, а чаще и того, и другого. Она только развела руками, когда на прошлой неделе приехала в гости ее подруга детства, Галина.
Галя, одетая в стильную куртку и с аккуратной стрижкой, обвела квартиру и саму Ольгу оценивающим взглядом.
— Оль, — сказала она без предисловий, ставя на стол привезенный торт. — Ты на себя посмотри. Ты на кого похожа? На загнанную лошадь.
— Что ты, Галя, — отмахнулась Ольга, начиная разливать чай. — Я в порядке. Дети помогают.
— Помогают? — фыркнула Галина. — Чем? Звонками «Мама, выручи»? Когда они в последний раз тебе хотя бы цветы на день рождения дарили, а не приезжали на твои же щи и котлеты? Когда они интересовались, как твое здоровье, а не начинали разговор с жалоб на жизнь и намеков? Ты для них дойная корова и ты сама это прекрасно понимаешь.
Ольга хотела возразить, защитить своих «кровиночек», но сказать было нечего. Потому что Галина была права. Аня звонила в позапрошлый понедельник: «Мамуль, у нас тут с Сережей небольшая заминка, нужно за холодильник заплатить, а зарплата через неделю. Ты не подкинешь?»
Дима писал в среду: «Мам, привет. Юле нужно срочно поставить виниры, старые скололись, а у нас сейчас все в ипотеку уходит. Скинь сто, я через месяц верну». «Через месяц» — это было постоянным обещанием. Деньги никогда не возвращались, и она никогда не напоминала.
— Они же молодые, им тяжело, — слабо пробормотала она.
— Боже мой, Оль! — Галина ударила ладонью по столу. — Им обоим за тридцать! Они взрослые, работающие люди! А тебе почти шестьдесят! Ты когда для себя жить начнешь, когда себя ценить? Посмотри, в чем ты ходишь! Ты заслужила хоть капельку заботы, в конце концов!
После того визита Ольга Петровна не спала всю ночь. Слова подруги жгли изнутри, как раскаленные угли. Она вспоминала, как продавала родительскую дачу после смерти мужа. Вырученные деньги разделила пополам. Диме — на первоначальный взнос для той самой ипотечной квартиры. Ане и Сергею — на новую машину, потому что их старая развалилась и Сергей, якобы, не мог ездить на работу. Себе она не оставила ничего. Даже мысли такой не возникло. А сейчас, глядя на свои руки с облупившимся лаком и прохудившиеся тапочки, она впервые почувствовала не усталую покорность, а горькую обиду.
И она приняла решение. Стала откладывать. Часть зарплаты, всю премию к Новому году, деньги, которые обычно тратила на подарки детям и внуку (теперь дарила что-то скромное). Она завела отдельную банковскую карту и переводила туда все, что могла. Цель была проста: ремонт в квартире, новая одежда и, может быть, путевка в санаторий, о котором мечтала уже лет пять. За полгода накопилась сумма, которая казалась ей фантастической — почти триста тысяч рублей. Она держала карту в руках и чувствовала не волнение, а странное спокойствие. Это были ее деньги.
И вот, неделю назад, раздался звонок. Дима говорил взволнованным голосом:
— Мам, привет. Слушай, у нас ЧП. У Юли машину на стоянке зацепили, крыло помято, фара разбита. Плюс у нас как раз подошел очередной взнос по ипотеке, а я премию эту, черт, не получил, ее отменили. Нужно сто двадцать тысяч. Срочно. Ты же выручишь?
Раньше ее сердце бы сжалось, она бы сразу начала соображать, где взять, может, у кого занять. Но сейчас она смотрела на экран своего старого телефона и чувствовала, как внутри опускается невидимый заслон.
— Нет, Дима, — сказала она ровно, к своему удивлению. — Не смогу. У меня нет таких денег.
В трубке повисло молчание.
— Как нет? Мам, это же срочно! Нам грозят штрафы по ипотеке! И машину Юле на работу надо!
— Дима, я сказала — у меня нет. Разберитесь как-нибудь сами, вы же взрослые.
— Мам, ты что, шутишь? — голос сына стал холодным. — Это я, твой сын, прошу о помощи. У тебя всегда находилось.
— Больше не находится, — тихо, но твердо ответила Ольга Петровна и положила трубку.
Руки дрожали. Ее тошнило от чувства вины. «Какая же я мать? — терзалась она. — Бросила своего ребенка в беде». Она весь день ходила как в тумане, не могла сосредоточиться на работе. А на следующий день позвонила Аня. Голос сладкий, заискивающий.
— Мамочка, солнышко! Ты как? Мы тут с Сережей затеяли маленький ремонтик на кухне. Хотим фартук новый, столешницу поменять. Накопили немного, но вот на технику не хватает. Всего семьдесят тысяч. Ты же нас не оставишь в такой радостный момент?
Ольга Петровна закрыла глаза. Перед ней стояли образы: ее кухня с отклеивающимся фартуком и треснутой раковиной, и воображаемая кухня Ани с новым гарнитуром.
— Нет, Анечка, не смогу, — выдавила она. — У меня свои нужды.
— Какие нужды? — сразу же позабыв о сладости, спросила дочь. — У тебя одна нужда — мы с Димой. Мам, ну что ты?
— Денег у меня нет, — отрезала Ольга и, не прощаясь, закончила разговор.
После этого она плакала. Горько, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку. Ее грызли сомнения, ее терзала материнская вина. Но где-то в глубине, под этим пластом боли, теплился крошечный, едва уловимый уголек собственного достоинства. И он не гас.
А потом был тот самый день. Она шла с работы, продрогшая, февральский ветер пробивался сквозь все дыры ее старого пальто. И тут ее взгляд упал на огромную витрину салона меховых изделий «Северное сияние». Там висела одна-единственная шуба. Длинная, роскошная, из серебристо-голубого норвежского песца. И на ней висел ярко-красный ценник со словом «РАСПРОДАЖА». Цифра, хотя и была со скидкой в 70%, заставила ее сердце екнуть. Но ноги сами понесли ее внутрь.
В салоне пахло дорогими духами и кожей. Консультант, ухоженная девушка, не стала смотреть на нее свысока, а мягко предложила примерить. Ольга Петровна, замирая от собственной наглости, надела на свои старые брюки и свитер песцовую шубу и подошла к зеркалу.
Она не узнала себя. Женщина в зеркале была статной, с блестящими от волнения глазами. Мех мягко лежал на плечах, отливая тысячами серебристых искр. Он не утяжелял, а, казалось, придавал ей легкость. В этой шубе она не была Ольгой Петровной Смирновой, загнанной матерью и бабушкой. Она была… просто женщиной. Красивой и достойной этой красоты.
— Мне… это, я беру — тихо сказала она консультанту.
А потом, уже выходя из салона с огромной сумкой, она увидела обувной бутик. Зашла и купила сапоги. Настоящие, из мягчайшей кожи, на удобном элегантном каблуке.
Она шла по улице, и люди оборачивались. Мороз щипал щеки, но ей было тепло. Невероятно тепло. Она чувствовала себя счастливой. Эгоистично, прекрасно счастливой. И умом она понимала: если бы не этот порыв, деньги все равно бы ушли. На ипотеку Димы, на кухню Ани. И осталась бы она снова у разбитого корыта. Нет. Теперь — нет.
Наступили выходные. У Юли, невестки, был день рождения. Ольга Петровна, уже не терзаясь угрызениями, купила дорогой букет и красивую коробку конфет. Она надела новую шубу, новые сапоги, сделала легкий макияж. Сердце билось часто-часто, но не от страха, а от предвкушения. Она не знала, чего ждет, но чувствовала, что сегодня что-то изменится навсегда.
Дверь ей открыла Юля. Она была, как всегда, безупречна: вечернее платье в обтяжку, идеальный маникюр с дизайном, укладка, будто сошедшая с обложки журнала. Ее взгляд скользнул по Ольге Петровне, и на ее лице застыла маска недоумения. Глаза выхватили шубу, сапоги, новую сумочку.
— Дим! — крикнула она, не отрывая глаз от свекрови. — Иди-ка сюда! Быстро!
Из гостиной выскочил Дмитрий, с бокалом в руке. За ним виднелись гости. Взгляд сына повторил путь взгляда жены. Его лицо, сначала приветливое, стало каменным.
— Мать, — произнес он тихо. — Это что на тебе?
— Шуба, — просто ответила Ольга Петровна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Шуба? — взвизгнула Юля. — Это песцовая шуба из «Северного сияния»! Я ее сама месяц назад примеряла! Она стоила… Она и со скидкой стоит как зарплата Димы! Это на те деньги, которые ты нам в прошлый раз не дала?!
В дверном проеме собрались гости. Аня и Сергей, вытянув шеи, смотрели из гостиной. Наступила мертвая тишина.
— Мама, — начал Дмитрий, и его голос зазвучал громко, обвиняюще, на всю квартиру. — Ты объяснишься? Мы просили у тебя деньги! У нас ЧП! Ипотека! Машина! А ты… ты берешь и тратишь их на тряпки?!
— Это мои деньги, Дмитрий, — сказала Ольга Петровна. — Заработанные мной.
— Твои? — закричала Юля, забыв о всех приличиях. — Твои? Мы твоя семья! Куда тебе на старости лет шуба? Как тебе не стыдно, мы нуждались, а ты о себе любимой думаешь!
— Мать в первую очередь должна думать о детях! — рявкнул Дима, ударив кулаком по косяку. — Это закон жизни! А ты ведешь себя как последняя эгоистка!
— Да-да! — подхватила Аня, пробираясь вперед. Ее лицо тоже было искажено обидой. — А мне на кухню? Ты же обещала всегда помогать! А сама в дорогущей шубе щеголяешь! У тебя совесть есть?
Ольга Петровна стояла, принимая удары. Каждое слово било по ней, но странным образом не ранило. Она смотрела на их разгневанные, ухоженные лица. На дорогую одежду Юли, на новенькие часы Сергея. На интерьер их квартиры, который был в разы лучше ее собственного. И этот уголек внутри разгорелся в пламя.
— Довольно, — сказала она так громко и властно, что все разом замолчали. — Вы закончили? Теперь послушайте меня. Я вырастила вас обоих. Выкормила, одела, выучила. После смерти отца я продала дачу, которая была нашей семейной памятью, и все деньги отдала вам. Тебе, Дима, на первый взнос за эту самую квартиру, в которой ты теперь имеешь право кричать на меня. Тебе, Аня, на твою машину, на которой ты ездишь в свои спа-салоны. Я никогда не брала у вас ни копейки, даже когда вы брали, якобы, взаймы. Никогда не просила помочь мне с ремонтом, который в моей квартире не делался двадцать лет. Никогда не намекала, что мне нужна новая одежда или хотя бы поездка к морю, чтобы подлечить спину. Для вас я была вечным, безотказным ресурсом. Но этот кошелек решил, что пора бы пожить для себя.
Она сделала паузу, глядя на их побелевшие лица.
— Мой долг перед вами, как мать, я выполнила. Вы — взрослые, здоровые, работающие люди. Ваши проблемы с ипотеками, машинами и кухнями — это ваши проблемы. Решайте их сами. А я, наконец, начну жить для себя.
Дмитрий тяжело дышал.
— Значит так, — прошипел он. — Пока ты не одумаешься и не пересмотришь свое похабное поведение, пока не придешь к нам с извинениями и, главное, с компенсацией за наши моральные убытки, общение будет сведено к нулю. Ни звонков, ни визитов. Ты нам не мать.
— Да, — поддержала Юля, зло сверкая глазами. — Будешь разгуливать в своей песцовой шкурке в одиночестве. Увидим, как долго ты будешь получать от этого удовольствие.
— И я того же мнения, — сказала Аня, прячась за спиной мужа.
Ольга Петровна посмотрела на них. На своих детей. И в этот момент она все про них поняла.
— Как скажете, — тихо ответила она.
Она аккуратно положила букет и коробку конфет на тумбочку в прихожей, развернулась и тихонечко вышла. Спускаясь по лестнице, ждала, что нахлынут слезы, отчаяние, страх одиночества. Но вместо этого чувствовала лишь легкую дрожь в коленях от пережитого и… невероятную легкость. Будто с ее плеч свалилась неподъемная ноша.
На улице снова падал снег. Крупные, пушистые хлопья садились на серебристый мех ее шубы и таяли. Ольга Петровна застегнулась, подняла голову и пошла вперед. Она не знала, что будет завтра. Позвонят ли дети, остыв от злости? Наверное, да. Или нет. Это было уже не так важно. Она шла по своему городу, в своей новой, красивой шубе, и впервые за долгие-долгие годы думала не о том, как бы сэкономить и кому помочь, а о том, что завтра она зайдет в салон и сделает наконец хорошую стрижку. А потом вызовет мастеров, чтобы те оценили ремонт в ее квартире.