Мне сорок два года. И я до сих пор не умею водить машину. Не смейтесь. Или смейтесь — мне уже всё равно. Это не та история, где умная женщина берёт себя в руки, с третьего раза сдаёт на права и мчится на хэтчбеке в закат. Это история про то, как я училась, а меня учили. Или делали вид, что учат.
Всё началось с того, что я просто устала зависеть. От расписания автобусов, от вечно занятых таксистов в нашем посёлке, от мужа, который ворчал: «Опять тебя куда-то подвозить». Мы не ссорились, нет. Мы просто тихо истаивали, как два кусочка льда на одной тарелке — рядом, но не вместе. Дети подросли, свой ритм, свои дела. И я осталась в центре этой тишины, где моим основным средством передвижения были собственные ноги в радиус пяти километров.
Мысль о правах зрела годами, как подозрительная родинка. То забуду о ней, то снова начнёт ныть. А потом случился тот самый день. Сентябрь, уже пахло прелой листвой и дымком. Я стояла на остановке, ждала маршрутку в город, в поликлинику. Дождь начинался с той противной моросящей настойчивостью, которая промочит насквозь, но не сразу. Маршрутки не было. Полчаса. Я промокла, мне было холодно, и я смотрела, как по мокрому асфальту одна за другой проносятся машины. Уютные, сухие, с тёплым светом в салоне. В каждой — человек, который может просто сесть и поехать. Куда захочет. И в этот момент что-то щёлкнуло. Тихий, но окончательный щелчок, как поворот ключа в заржавевшем замке.
«Всё. Хватит. Буду учиться».
Муж отреагировал сдержанным одобрением: «Ну наконец-то. Только инструктора хорошего найди, а то ты…» Он не договорил. «Ты» — это meant мою «женскую рассеянность», медленную реакцию, общую неспортивность. Я и сама в это верила. Что я — не самый способный ученик. Что мне нужно терпение, спокойствие, как с нервной лошадью.
Искала инструктора по рекомендациям в местных чатах. Натыкалась на рекламу: «СТРЕССОУСТОЙЧИВЫЙ ИНСТРУКТОР!», «Обучение для самых timid!», «Помогу полюбить дорогу!». Звучало как сказка. Потом в одном из пабликов наткнулась на комментарий. Девушка писала: «Спасибо огромное Руслану Викторовичу! Боялась сесть за руль после неудачного опыта, но он просто волшебник! Ни одного крика, всё по полочкам. Сдала с первого раза!» Под комментарием было несколько сердечек и ответ от самого Руслана Викторовича: «Спасибо, Катюша! Ты была прекрасной ученицей. Всё зависит от настроя!»
Я прокликиваю на его профиль. Фотографии немного. Улыбающийся мужчина лет пятидесяти, с добрыми глазами в лучиках морщин, коротко стриженный, спортивного вида. Не инструктор-«волк» с сигаретой в зубах, а какой-то… отец родной. На одной фотографии он стоит рядом со своей машиной (серенькая, аккуратная «Тойота») и двумя девушками, которые держат в руках новые права. Все улыбаются. В описании профиля: «Опытный педагог. Индивидуальный подход. Работаю на результат, а не на время. Помогу побороть страх. Вожу только на АКПП — вам будет легко».
Это было как знак. АКПП — моя мечта. Побороть страх — то, что нужно. Добрые глаза. Рекомендация. Я написала. С дрожащими руками набирала сообщение: «Здравствуйте, меня зовут Марина, мне 42, прав нет, очень боюсь, но очень хочу…»
Он ответил почти мгновенно. Голосовым. Голос был таким же, как лицо: спокойный, бархатный, с легкой приятной хрипотцой. «Марина, здравствуйте. Не бойтесь. Все через это проходят. Главное — желание. А оно у вас есть, я слышу. Давайте познакомимся, всё обсудим. Вы не одна, я вам помогу».
У меня от этих слов комок в горле встал. От простой человеческой доброты. Мне показалось, я нашла того самого спасителя.
Мы встретились в кафешке у автовокзала. Он пришел раньше, заказал нам обоим капучино. Сидел, смотрел в окно. Когда я подошла, он встал, улыбнулся — глаза действительно стали лучистыми — и пожал руку. Твердое, теплое рукопожаштие. «Марина? Очень приятно. Руслан». Он не стал сразу говорить о деньгах и часах. Спросил про мою жизнь, работу (я бухгалтер в небольшой фирме), про семью. Сказал, что у него взрослая дочь, почти моих лет. «Понимаю, как это — быть занятой и чувствовать себя немобильной. Это угнетает». Он УГНЕТАЕТ. Он использовал именно это слово. Как будто заглянул ко мне в душу.
Он рассказывал про свою систему: сначала теория на месте, потом тихие дворы, потом пустые площадки, и только потом — дороги. «Мы никуда не торопимся, Марина. Будем идти в вашем ритме. Моя задача — не просто научить вас жать на педали, а сделать так, чтобы вы почувствовали машину. Подумали о ней как о продолжении себя. Будем дружить с ней». Он говорил «дружить с машиной». Это звучало так мило, так безопасно.
Цена была чуть выше рыночной. Но он объяснил: «Я беру дороже, потому что работаю не конвейером. Со мной вы не будете „одной из“. У меня максимум две ученицы одновременно. Вам будет всё моё внимание». Я согласилась. Не раздумывая. Муж, когда узнал сумму, покрутил пальцем у виска: «Дороговато, он что, золотой?» Но я настояла. Я говорила: «Я не могу экономить на своём спокойствии. Мне нужен человек, который не будет орать». Муж махнул рукой: «Как знаешь».
Первые два занятия были… райскими. Мы даже не выезжали с закрытой площадки на задворках мебельного магазина. Он привозил мне распечатанные схемы, мы сидели в машине с выключенным двигателем, и он объяснял. Медленно, с повторениями. «Вот это ручник. Вот так он включается, вот так выключается. Почувствуй щелчок. Не бойся, дерни сильнее. Молодец!» Его «молодец» звучало как высшая похвала. Я краснела, как школьница.
Он был внимателен к мелочам. Спросил, не дует ли мне из окна, удобно ли сиденье. Принес бутылочку воды: «Вода важна, мозг должен работать». Шутил: «Наша цель — чтобы через месяц ты сама привезла мне кофе с собой». Я смеялась. Страх таял. Я думала: «Боже, как же мне повезло. Нашла идеального человека».
Третье занятие. Он предложил выехать на тихую улицу в промзоне. «Там почти нет машин в это время. Просто проедемся прямо, почувствуешь скорость». У меня заколотилось сердце. «Я не готова, Руслан». «Я с тобой, Марина. Я же тут. Моя педаль есть. Ничего не случится. Доверься мне».
ДОВЕРЬСЯ МНЕ.
Я завела машину. Дрожащими руками. «Молодец. Теперь поворотник… Смотрим в зеркало… Никого? Отлично. Плавно отпускаем тормоз…»
Машина тронулась. Я ехала. Со скоростью 20 км/ч. По абсолютно пустой дороге. Меня распирало от восторга. «Я еду! Сама!» Я украдкой посмотрела на Руслана. Он смотрел на дорогу, на его лице было выражение спокойной концентрации. «Всё хорошо, — сказал он. — Держим ровно. Чувствуешь, как она слушается?»
Я чувствовала. Это была магия. В конце урока он похлопал меня по плечу: «Видишь? А боялась. Ты способная. Просто не верила в себя». В тот вечер я летела домой на крыльях. Купила мужу и детям пирог, напевала что-то под нос. «Ну как?» — спросил муж. «Потрясающе! Он такой терпеливый! Я уже ездила!» Муж ухмыльнулся: «Ну, раз тебе нравится…»
Четвертое занятие. Началось тоже с пустой улицы. Потом он сказал: «А теперь давай сделаем круг, выедем на ту дорогу, где машинки немного есть. Просто посмотришь на поток со стороны». Мне снова стало страшно, но я уже доверяла ему. Слепо. «Ты готова, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация. — Ты справишься».
Мы выехали на дорогу с одной полосой в каждую сторону. Машин действительно было немного. Я ехала, вцепившись в руль, весь мир сузился до лобового стекла и его голоса. «Скорость побольше, Марина, 40 уже можно. Не ползи, как черепаха. Мешаешь потоку». Голос был уже не таким бархатным. Более деловым. Я прибавила. «Смотри на знаки! Что, не видишь? „Остановка запрещена“! Не притормаживай здесь просто так!» Я вздрогнула от его резкости. «Извините…» — пробормотала я. «Не извиняться нужно, а смотреть, — отрезал он. — Думай головой».
В салоне повисло напряжение. Молча проехали еще минут пять. Потом он скомандовал: «На следующем повороте — припаркуемся у тротуара. Отработаем заезд в карман». Я обрадовалась возможности уйти с дороги. Заезд дался мне туго. Я никак не могла поймать угол, боялась зацепить бордюр. Делала раз, другой, третий…
И тут он взорвался.
Это не было криком ярости. Это был холодный, презрительный, шипящий поток. Он не повысил голос, но каждое слово било, как плеть.
«Ну что ты делаешь? Ну что ЭТО? Ты вообще глаза открыла? Ты смотришь куда? В потолок? Я же показал! Я же два раза объяснил! ДВА РАЗА! Для нормального человека достаточно одного! Что у тебя в голове? Вата?»
У меня перехватило дыхание. Я замерла. Руки на руле превратились в ледяные сосульки.
«Я… я не поняла угол…» — прошептала я.
«ПОНЯЛА, НЕ ПОНЯЛА! — он шлепнул ладонью по торпедо. Я вздрогнула всем телом. — Не надо ныть! Действовать надо! Ты думаешь, на дороге все будут вокруг твоей персоны плясать? Нет! Ты или едешь, или нет! Включай заднюю! Быстро! Не тужься, как на родах!»
Слёзы брызнули сами. Горячие, постыдные. Я попыталась их смахнуть, но они лились по щекам и капали на джинсы.
«И не реви! — его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Слезами делу не поможешь. Соберись. Или ты совсем тряпка? В твои-то годы. Женщина, мать, а ведёшь себя как сопливая девочка. Позор».
Я включила заднюю. Слепая от слёз, с трясущимися руками. Он сидел, отвернувшись к окну, с выражением глубочайшего отвращения на лице. Всё, что было до этого — добрые глаза, спокойный голос, «дружить с машиной» — рухнуло в одну секунду. Остался только этот человек, от которого исходил холод и унижение.
«Всё, — резко сказал он. — Хватит на сегодня. Забирай свои вещи. Вылезай».
Я вылезла. Он переполз на место водителя, захлопнул дверь. Опустил стекло. «Завтра в это же время. Не опаздывай. И подумай, нужно ли тебе это вообще. Может, тебе и правда только такси по силам». И уехал. Оставил меня на пустынной улице, в пятнадцати километрах от дома. Под дождём, который только начал накрапывать.
Я шла до автобусной остановки, плача и пытаясь утереть лицо рукавом. В голове стучало: «Тупя. Тряпка. Позор. В твои-то годы». Его слова вплелись в мои собственные мысли, стали их частью. Он был прав. Я была тупой. Неспособной. Плакса. Что я вообще думала? В моём возрасте учиться? Смешно.
Дома я сказала мужу, что занятие было тяжелым. «Ну, бывает, — пожал он плечами. — Инструктор поругал? Не переживай, они все такие». «Он не поругал…» — начала я, но замолчала. Как объяснить этот ледяной презрительный тон? Муж не поймёт. Скажет: «Прекращай выдумывать».
Весь вечер я сидела в интернете. Искала: «Инструктор оскорбляет, это нормально?» На форумах писали: «Да все орут, привыкай», «Девушка, тебя жизнь не готовила, а тут дорога», «Может, он и прав, раз так говорит». Были и другие голоса: «Нет, это не норма. Меняйте инструктора». Но они тонули в море «да ты просто слабачка».
А ещё я думала о его прежнем тоне. О его добрых глазах. Может, это я виновата? Своей тупостью вывела из себя самого терпеливого человека? Он же говорил, что у него индивидуальный подход. Может, это и есть его подход — встряхнуть? Чтобы я собралась?
Я написала ему вечером. Робко. «Руслан Викторович, извините за сегодня. Я очень расстроилась и, наверное, сделала всё совсем плохо. Постараюсь быть собраннее».
Он ответил только утром. Сухо: «Хорошо. Увидимся в пять».
И пошло-поехало. Каждое занятие стало пыткой. Первые десять минут он был почти прежним — спокойным, немного отстранённым. А потом начиналось. Как только я делала малейшую ошибку — не так посмотрела в зеркало, чуть резче затормозила, замешкалась на перекрестке — тон менялся. Становился едким, ядовитым.
«Руль держи, а не обнимай! Ты что, с ним целуешься?»
«Опять! Ну как можно каждый раз на одном и том же косячить! У тебя память золотоплатиновая?»
«Смотри на дорогу! Куда ты уставилась? На мужика того? Поздно, детка, в твои годы уже не на кого засматриваться, сосредоточься на езде».
Он бил по самому больному. По возрасту. По неуверенности в себе. По женственности, которая, как он давал понять, уже давно «не в цене». Я молчала. Стискивала зубы. Иногда плакала, но уже тихо, почти беззвучно, чтобы не дать ему нового повода для насмешки. Я оправдывала его в своей голове: «Дорога — не место для сантиментов. Он жесткий, но справедливый. Он хочет как лучше. Это я безнадежна».
Я начала бояться не дороги, а его. Боялась звонка, его шагов к машине, звука его голоса. Каждая поездка заканчивалась ощущением полной опустошенности и собственной ничтожности. Я перестала рассказывать дома об уроках. Говорила «нормально» и уходила в ванную, где включала воду и давала волю слезам.
Однажды он заставил меня ехать по оживленному проспекту в час пик. Я была в панике, машины сигналили, я путала педали, чуть не задела отбойник. Он не помогал. Сидел, смотрел в телефон, изредка бросал: «Ну, выкручивайся. Сама захотела. Тебе же водить, не мне». А потом, когда мы чудом выбрались на тихую улицу, он вдруг сказал, глядя в окно: «Знаешь, Марина, у меня ученицы обычно молодые, лет двадцати пяти. Соображают быстро. С тобой… С тобой сложно. Очень. Ты даже не представляешь, сколько мне приходится с тобой нервов тратить. Я, наверное, зря взял тебя. Не рассчитал свои силы».
Мир поплыл. Я поняла, что сейчас он откажется от меня. Оставит. И я останусь одна. Со своим страхом, со своей нереализованной мечтой, с клеймом «безнадёжная». И все его оскорбения в тот момент показались мне… заслуженными. И даже… проявлением какой-то странной заботы. Он ведь терпит. Терпит такую, как я.
«Пожалуйста, — выдавила я. — Я буду стараться больше. Я всё сделаю. Не бросайте меня».
Он повернулся, посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то… удовлетворённое? «Ну, ладно. Посмотрим. Но ты должна слушаться меня беспрекословно. И платить, кстати, завремя. Сегодня мы на двадцать минут переработали. Я на тебя время трачу, которого у меня нет».
Я стала платить больше. За «переработки». За «особое внимание». За «нервы». Я боялась сказать «нет». Он стал моим личным монстром, которого я сама кормила деньгами и унижением.
Кульминация наступила через два месяца этого ада. У меня кончились деньги, которые я откладывала на уроки. Нужно было или просить у мужа (а как объяснить перерасход?), или делать перерыв. На занятии я, запинаясь, сказала: «Руслан Викторович, у меня… небольшие финансовые трудности. Можно мы на следующей неделе сделаем паузу? Я… соберу нужную сумму».
Он долго молчал. Мы стояли на пустыре, где он заставлял меня делать «змейку». Было холодно, ветер свистел в щели машины.
«Паузу, — повторил он наконец. Его голос был тихим, спокойным, почти ласковым. — Понимаю. Деньги — дело наживное».
Я выдохнула с облегчением.
«Но обучение, Марина, — это процесс непрерывный, — продолжил он. — Сделаешь паузу — всё, мы откатимся назад. На месяц. Твои труды, мои труды — коту под хвост. Ты хочешь этого?»
«Нет, конечно, но…»
«Есть вариант, — он обернулся ко мне. Его лицо было освещено тусклым светом приборной панели. Оно казалось вырезанным из жёлтого воска. — Ты мне очень симпатична, Марина. Я, честно говоря, давно так с ученицей не работал. Столько вкладываю. Ты это чувствуешь?»
Я кивнула, не понимая, к чему он ведёт. Чувствовала ли я? Да. Я чувствовала только боль и страх.
«Так вот, — он положил свою руку поверх моей на ручке КПП. Его ладонь была сухой и горячей. — Мы можем договориться по-хорошому. Ты продолжаешь занятия. А я… спишу тебе часть часов. Как бы за свой счёт. Из интереса к тебе лично».
Мозг отказывался понимать. «Как… договориться?»
Он вздохнул, как взрослый на несообразительного ребёнка. «Ну, Марина. Ты же взрослая женщина. Не девочка. Мы можем проводить время… с пользой и для тебя, и для меня. Тебе не нужно будет платить за каждый час. Я научу тебя всему. Мы найдём… другие формы взаиморасчёта».
Тишина в салоне стала густой, как смола. Я слышала, как стучит кровь в висках. Я смотрела на его руку на моей. На его лицо. И всё вдруг сложилось. Добрые глаза на фотографии. Голос, говорящий «доверься мне». Оскорбления, ломающие волю. И теперь — это. Это было не спонтанное предложение. Это был план. Чёткий, выверенный. Взять неуверенную, одинокую, отчаявшуюся женщину. Сначала приманить мечтой о свободе. Потом убедить, что она — ничтожество, которое должно быть благодарно за любое внимание. А потом предложить ей сделку. Унизительную. Тайную. Которая привяжет её окончательно.
Всё внутри меня замерло. Не было ни страха, ни гнева. Была ледяная, кристальная ясность. Я увидела его. Настоящего. Не «спасителя», не «строгого учителя». А мелкого, гаденького хищника, который охотится на человеческие слабости.
Я медленно убрала свою руку из-под его ладони. Посмотрела ему прямо в глаза. И сказала очень тихо, почти шёпотом:
«Руслан Викторович. Вы — говно».
Он откинулся назад, будто я его ударила. Его глаза округлились, добрые морщинки растянулись в маске полного непонимания. Он не ожидал этого. Никогда. От «тряпки», от «плаксы», от «тупой».
«Что… что ты сказала?» — он даже на «вы» перестал.
«Я сказала, что вы — говно, — повторила я, и голос мой окреп. — И учитель из вас никакой. И человек — тоже. Просто вонючее, ничтожное говно в дорогом кожаном салоне».
Я открыла дверь. Холодный ветер ворвался внутрь.
«Ты… ты ничего не сдашь без меня! Ты никому не нужна!» — зашипел он мне в спину. Его бархатный голос сорвался на визгливый петушиный крик.
Я вышла. Захлопнула дверь. И пошла. Не оглядываясь. Просто шла по темному пустырю, по мёрзлой земле, к огням далёкой трассы. Сначала медленно. Потом быстрее. Потом я почти бежала. И я не плакала. Я смеялась. Тихо, истерично, но смеялась. Потому что он кричал мне в спину, а я уходила. Я сама открыла дверь и ушла.
Это было не концом, а началом. Началом самого тяжёлого пути — пути назад к себе.
Первые дни были эйфории. Я чувствовала себя победительницей. Потом накрыло. Ночные кошмары, где он догоняет меня на машине. Панические атаки при виде серых «Тойот». Я выкинула все его распечатки, стерла номер. Но его голос звучал у меня в голове. «Тупя. Тряпка. Позор».
Я не села за руль снова. Не сразу. Я пошла к психологу. Плакала на сеансах, рассказывая про «добрые глаза» и про «формы взаиморасчёта». Психолог говорила: «Это был абьюз. Эмоциональное насилие с целью контроля и использования». Слово «абьюз» казалось мне слишком громким для истории про неудачные уроки вождения. Но она была права.
Муж, узнав всё (я выложила ему, как на исповеди), сначала не поверил: «Да ладно, предложил такое? Мерзавец». Потом обнял: «Прости, что не заметил, как тебе было плохо». Его поддержка была неровной, неумелой, но настоящей.
Я восстанавливалась медленно. Как после тяжёлой болезни. Училась заново чувствовать вкус еды (аппетита не было месяц). Училась спать без снотворного. Потом, через полгода, я нашла другого инструктора. Молодую девушку Юлю, которая на первом же занятии сказала: «Марина, я никогда не кричу. Если что-то не получается — мы просто пробуем ещё раз. Это нормально». С ней я и сдала. С третьего раза. Когда я получила розовую карточку, я не прыгала от радости. Я тихо заплакала. Это были слёзы не триумфа, а облегчения. Как будто зажила наконец глубокая, гноящаяся рана.
А что же Руслан Викторович? Карма настигла его самым реалистичным и логичным образом.
Я узнала об этом спустя почти год. Случайно. Листала ленту местных новостей и наткнулась на скриншоты из нашего районного чата. Женщина, её лицо было замазано, но гнев чувствовался в каждом слове, писала длинный, эмоциональный пост. О том, как её сестру, молодую девушку после развода, «учил водить» один инструктор. Та же схема: ласка, потом травля, потом предложение «особых условий». Только сестра оказалась не такой сломленной. Она записала его предложения на диктофон в телефоне. И выложила всё в сеть. С фотографией. С его именем.
Это был он. Его доброе, лучистое лицо смотрело с экрана под разгромным заголовком: «ВНИМАНИЕ: инструктор-МАНЬЯК! Развращает учениц!»
Пост набрал сотни репостов. В комментариях всплыли другие истории. Не две-три. Десять, пятнадцать. От женщин разных возрастов. Все узнавали метод: «Он и ко мне так же подкатывал!», «Он меня три месяца травил, я потом в депрессию впала!», «Я ему ползатинотерапии платила за „нервы“!». Оказалось, его «индивидуальный подход» и «максимум две ученицы» — это технология. Технология охоты.
Его карьере пришёл конец. Его разоблачили публично. Жена (оказывается, была жена) ушла от него, забрав взрослую дочь, та, по слухам, от него отреклась. В чатах писали, что ему пришлось продать свою аккуратную серую «Тойоту» и уехать из района. Куда — не знаю. И не хочу знать.
Когда я прочитала всё это, я ждала, что почувствую злорадство. Триумф. Но не было его. Была какая-то… тихая, грустная удовлетворенность. Как будто увидела, как убирают давно протухшую, вонючую мусорную кучу с твоего любимого двора. Становится чище. Легче дышать. И немного жаль, что эта куча вообще существовала, и что столько людей на неё наступало.
Я закрыла ноутбук. Пошла на кухню, налила себе чаю. Стояла у окна, смотрела на двор, где дети катались на велосипедах. И впервые за долгое время я подумала не о том, какая я неудачница, а о том, что я — вышла. Вышла из той машины. Вышла из его ловушки. Вышла к этому чаю, к этому окну, к своей жизни. С правами в кошельке и со шрамом на душе, который уже не болел, а только напоминал: больше никогда. Никогда не позволю никому говорить мне, кто я и чего стою.
Мне сорок три года. Я всё ещё езжу не очень уверенно. Паркуюсь с пятого раза. Но я езжу. Сама. И когда я включаю поворотник и смотрю в зеркало, я иногда слышу его едкий шёпот где-то на задворках памяти. Но теперь я могу ответить. Про себя. Иногда даже вслух, если в машине одна.
«Заткнись, Руслан. Я еду».
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой именно момент, после какой его фразы или действия, мне нужно было остановиться, выйти из машины и больше никогда не возвращаться? Я до сих пор иногда перебираю те дни в памяти, ищу тот самый очевидный звоночек, который я проигнорировала. А ты видишь его?