Знаешь, в пятьдесят шесть лет кажется, что ты уже всё видел. Что все грабли пройдены, все шишки набиты, и твоя кожа, в прямом и первичном смысле, достаточно толста, чтобы не пропускать мелкие уколы жизни. Ты обустраиваешь свой быт, как крепость: вот диван с выемкой под твою спину, вот чашка «та самая», утром кофе, вечером чай, вот друг, с которым можно помолчать, глядя на реку, и это молчание будет комфортным. Всё расставлено по полочкам, всё предсказуемо. И главное в этой предсказуемости – тишина. Тишина после шумных браков, после криков детей, после грохота карьеры, которая не сложилась, или сложилась, но не так. Просто тишина.
Меня зовут Виктор. Виктор Сергеевич для коллег на заводе, где я работаю мастером участка уже двадцать лет. Витя для пары оставшихся приятелей. И просто «Вить» для неё. Для Ольги.
Мы жили вместе почти четыре года. Не расписывались, у обоих за плечами был брак, у неё – два. У меня – взрослая дочь в другом городе, у неё – сын, уже самостоятельный. Сошлись, как говорится, для компании. Чтобы не вариться в собственном соку. Встретились на дне рождения общего знакомого, заговорили о том, о сём, она смеялась моим неумелым шуткам, а я ловил её взгляд и думал: «Господи, какая же красивая женщина». Ей было сорок восемь, но… не знаю, как описать. В ней было сияние. Не гламурное, нет. А какое-то внутреннее. Она могла надеть старый растянутый свитер, не накраситься, но когда она заходила в комнату, всё как бы оживало. Она приносила с собой суету, аромат духов (что-то цветочное, нерезкое), звонкий голос и этот смех – заразительный, немного нервный, как трель.
Переезжала она ко мне постепенно. Сначала забыла зубную щётку. Потом оставила пару футболок. Потом привезла свой старый, доставшийся от бабушки, комод, который не вписывался в мой строгий, мужской интерьер, но… она так просила. «Вить, ну он же тёплый, деревянный, пахнет яблоками, ты только понюхай!» И я нюхал. Пахнул нафталином и стариной. Но я согласился.
Жить с ней было… как постоянно находиться в легком, приятном сквозняке. Она переставляла мебель, вешала на стены странные вышивки, которые покупала на ярмарках, завела на кухне герань, которую я регулярно забывал поливать, а она ругалась, а потом смеялась. Она готовила не так, как я привык – не «первое, второе, компот», а какие-то салаты с козьим сыром, тыквенные супы-пюре. Я ворчал, что после такого не наешься, но тарелки вылизывал дочиста. По вечерам она могла читать мне вслух стихи – Ахматову, Цветаеву. Я не особо понимал, но мне нравилось сидеть в кресле, смотреть на её профиль, освещённый торшером, и слушать этот голос, такой разный, не похожий на её обычный, бытовой.
Были, конечно, и трения. Она была ветреной, тратила деньги на какие-то безделушки, могла вспылить из-за ерунды – например, если я забывал купить её любимые сливки для кофе. Но это же мелочи. Мелочи, которые даже приятны, потому что доказывают – ты не один. Ты кому-то нужен, чтобы на тебя ворчали из-за сливок.
А потом появился Игорь.
Игорь – мой друг. Вернее, был другом. Мы знакомы с института. Вмесно прошли через первые работы, женитьбы, разводы. Он всегда был другим – более успешным, более гладким. Рано ушёл с завода, открыл свой небольшой бизнес по продаже автозапчастей. Разбогател не сказать чтобы сильно, но жил заметно лучше меня. Всегда хорошо одет, машина новая каждые три года, отдых на море не в санатории, а в отеле. У нас было немного общих тем, кроме прошлого, но нас связывала эта самая общая память. Он часто заезжал, мы пили пиво на балконе, он рассказывал о своих «делках», я – о заводских новостях. Он подтрунивал над моей «оседлостью», а я над его вечной гонкой. Было… привычно.
Ольга с ним сначала особо не общалась. Ну, поздоровается, нальёт чаю и уйдёт в комнату смотреть сериал. Но потом, помню, как-то он приехал, когда я задержался на работе. По его же словам, «заскочил мимоходом, ключ от гаража оставить». А я пришёл – они сидят на кухне, кофе пьют, и Оля заливисто смеётся. Увидев меня, как бы слегка смутилась, но быстро оправилась: «Вить, а Игорь-то оказывается в юности в ансамбле играл! Представляешь? На бас-гитаре!»
Игорь смущённо махнул рукой: «Да ну, детские бредни». Но в его глазах, мне показалось, промелькнуло что-то вроде удовольствия. От её внимания, от её смеха.
С того вечера что-то изменилось. Игорь стал заезжать чаще. И всегда находил повод: то вино привёз, которое «надо срочно распить», то билеты в театр лишние появились, «не пропадать же добру». Он приглашал нас вместе. И мы ходили. Он был галантен: помогал Ольге снять пальто, удерживал двери, делал комплименты её внешности. Она цвела под этими комплиментами. А я… я чувствовал себя немного деревянным. Неуклюжим. Мои комплименты были приземлёнными: «Хорошо выглядишь», «Вкусный суп». А он сыпал: «Оль, ты в этом платье – прямо картина импрессионистов, я серьёзно», или «Твои глаза сегодня цвета грозового неба». Я в душе фыркал: «Грозового неба, ёлки-палки, да какие нафиг грозовые неба?». Но видела ли она моё внутреннее фырканье? Нет. Она краснела и смеялась.
Однажды, помню, мы пили у нас на балконе. Ольга пошла за сыром. Игорь, уже изрядно навеселе, положил руку мне на плечо и сказал, глядя куда-то в сторону: «Вить, а Ольга-то у тебя золото. Ты её береги. Таких сейчас не делают». Я кивнул, тронутый: «Знаю, брат, знаю». А он добавил, и голос у него стал каким-то странным, слишком тихим: «Прямо завидую тебе, честно». Я тогда списал это на пьяную сентиментальность.
Потом начались их «случайные» встречи. Ольга, уволившись с работы бухгалтером (надоело, говорила), решила «освежить знания» на каких-то курсах. И как-то так «случайно» выяснилось, что Игорю как раз нужен человек, который разбирается в цифрах, чтобы посмотреть отчёты его менеджера. «Не хочешь подработать, Оль? По дружбе?» Она, конечно, согласилась. Стала иногда ездить к нему в офис. Возвращалась возбуждённая, говорила, какой у него сложный бизнес, какой он умный, как ловко всё придумывает. Я радовался, что ей интересно, что она при деле.
Но в животе у меня начало завязываться в холодный, тугой узел. Я не мог его распутать. Ревность? В пятьдесят шесть лет? К другу? Это было так пошло, так унизительно. Я сам себе говорил: «Вить, да брось ты. Это же Игорь. Он как брат. И Оля… ну что она в нём найдёт? Он же пустышка, позёр». Но чем громче звучал внутренний голос разума, тем тише, настойчивее шептала интуиция. Что-то было не так.
Я стал ловить себя на том, что прислушиваюсь. К её телефонным разговорам в соседней комнате (она говорила тихо, почти шёпотом). К тому, как она оживлялась, когда на её телефоне появлялось сообщение от Игоря. Как она стала чаще краситься, даже если мы никуда не шли. Однажды я увидел у неё в сумочке новую помаду – дорогую, в золотистом корпусе. Мы таких не покупали. Я спросил: «Оль, а это что за шикарность?» Она смутилась, отвела глаза: «А, это… я на пробнике взяла в магазине. Понравился цвет».
Ложь. Она плохо врала. У неё дёргался левый уголок рта.
Тогда я решился на разговор. Не обвинительный, нет. Осторожный. Вечером, когда она мыла посуду, а я вытирал, я сказал, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально:
– Оль, а ты как Игоря-то находишь?
Она вздрогнула, чуть не уронила тарелку.
– В каком смысле?
– Ну… общаетесь вы много сейчас. Не надоел?
– Что ты, Вить! – она слишком громко рассмеялась. – Он же такой интересный! У него столько идей, столько энергии! После нашего завода, прости, как из колодца вылезти. Он мне как брат, ты же знаешь.
«Брат». Это слово прозвучало как отмычка, щёлкнувшая в замке моего страха. Стало легче. Ненадолго.
Но встречи участились. Теперь он заезжал за ней, чтобы «обсудить срочный проект». Они могли уехать на три-четыре часа. Я сидел один, смотрел телевизор, не видя изображения, и представлял, как они сидят в каком-нибудь кафе, он говорит свои гладкие комплименты, она смеётся. Однажды они вернулись вместе. У Ольги были блестящие глаза, и от неё пахло не её духами, а каким-то дорогим, мужским парфюмом. Тем же, что и от Игоря.
Я не выдержал. Когда она пошла в душ, я подошёл к нему. Он стоял в прихожей, поправлял волосы перед зеркалом.
– Игорь, – голос у меня предательски дрогнул. – Давай начистоту. Что происходит?
Он обернулся. Его лицо было спокойным, даже удивлённым.
– В чём дело, Вить? Что-то случилось?
– Ты и Ольга. Вы слишком много времени проводите вместе.
Он рассмеялся. Искренне, как мне показалось. Положил руку мне на плечо.
– Брось, старик! Ревнуешь? Да мы с ней просто общаемся. По-человечески. Ей скучно, ты вечно на работе. Я просто скрашиваю её одиночество. Не ревнуй, ей-богу. Ты же мой друг. Разве я мог бы?
Он смотрел мне прямо в глаза. И в его взгляде не было ни капли вины. Только лёгкое, снисходительное недоумение. И я… я поверил. Потому что очень хотел верить. Потому что мысль о том, что мой друг и моя женщина могут меня предать, была чудовищна. Она не укладывалась в голове. Логичнее было предположить, что я – параноик, стареющий дурак, который везде видит измену.
Я извинился. Сказал: «Ладно, прости. Нервы».
Он хлопнул меня по спине: «Ничего, бывает. Выпей валерьянки».
Когда ушёл душ, Ольга вышла из ванной в полотенце. Увидела моё лицо.
– Вы с Игорем говорили? – спросила она тихо.
– Говорил.
– И что он сказал?
– Что вы просто общаетесь. Что мне не надо ревновать.
Она подошла, обняла меня. Её волосы были мокрыми и холодными.
– Вот и правильно сказал. Дурак ты мой. Я же с тобой. Я же люблю тебя.
И я сжал её в объятиях так сильно, как будто хотел вдавить обратно в себя ту частицу доверия, что улетучилась. Это почти сработало.
Но потом начался отдалённый «газлайтинг», хотя я тогда и слова такого не знал. Мелочи. Ольга могла сказать: «Вить, ты в последнее время такой нервный. Может, к врачу сходить?» Или: «Игорь заметил, что ты стал каким-то потухшим. Говорит, тебе бы отдохнуть». А Игорь в моём присутствии как бы между делом бросал: «Оль, смотри, как бы Вить не впал в депрессию. В его годы это часто бывает. Надо за ним следить».
Меня начали «жалеть». И эта жалость была страшнее злости. Она меня размягчала изнутри, заставляла сомневаться в собственной адекватности. Может, и правда, я становлюсь тем ещё ворчуном? Может, я им обоим просто мешаю своей угрюмостью?
Ольга стала чаще уезжать «к маме» (она жила в соседнем городе). На выходные. Сначала на один, потом на два. Возвращалась отдохнувшей, с новыми силами, но… отстранённой. Как будто её мысли были где-то далеко. Телефон она теперь не выпускала из рук, ставила на беззвучный, но я видел, как экран то и дело загорался. Она писала. Улыбалась написанному.
Я превратился в сыщика. Подлый, гнусный сыщик, который ненавидит сам себя. Я проверял её телефон, когда она была в душе. В переписке с Игорем ничего криминального не было. Какие-то смешные картинки, обсуждение сериалов, ссылки на статьи. Но тон… тон был слишком тёплым, слишком своим. «Игош, привет!», «Олюш, как дела?». И последнее сообщение от него, отправленное вчера, когда она якобы была у мамы: «Скучаю по нашему смеху».
В глазах потемнело. Я сел на край кровати, чувствуя, как под рёбрами колотится что-то живое и больное. В ушах звенело.
Она вышла из ванной, увидела меня с её телефоном в руках. Остановилась. Лицо её стало каменным.
– Это что ещё? – спокойно спросила она. Слишком спокойно.
– «Скучаю по нашему смеху», – выдавил я. – Это что, братская любовь?
Она вздохнула, как взрослый уставший человек вздыхает на капризного ребёнка. Подошла, вынула телефон из моих онемевших пальцев.
– Витя, тебе нужно лечение. Ты уже на грани. Я не могу так. Ты меня в гроб вгонишь своей подозрительностью.
– Ты была у него! – закричал я, и мой голос, хриплый и незнакомый, разорвал тишину квартиры. – Ты была не у мамы! У него!
Она посмотрела на меня. И в её взгляде не было ни любви, ни жалости, ни даже злости. Была усталость. И какое-то… превосходство.
– Да. Была. Мы с Игорем просто разговаривали. Он меня понимает. А ты… ты только давишь. Ты засушил меня здесь, в этой квартире. Я задыхаюсь.
Она упаковала вещи за два часа. Молча, методично. Собрала даже ту самую герань с кухни. Я сидел в гостиной, на том самом диване с выемкой, и смотрел, как рушится моя крепость. Камень за камнем. Не было скандала, не было слёз. Была ледяная, чёткая процедура расставания. Когда она тащила чемодан к двери, я спросил, уже почти шёпотом:
– Ты к нему?
Она обернулась. Её красивое лицо было незнакомым.
– Не твоё дело, Витя. Позаботься лучше о себе. Вызови врача.
Дверь закрылась. Тишина, которую я так любил, обрушилась на меня всей своей тяжестью. Но теперь это была не тишина покоя. Это была тишина опустошения. Звенящая, абсолютная. Я сидел и не мог пошевелиться. На кухне стояла её чашка с недопитым чаем и следами помады на краю. Золотистой помады.
Через месяц общий знакомый, не зная, видимо, подробностей, проговорился: «Слышал, Ольга твоя теперь с Игорем живёт. Давно, что ли, у них?»
Мир не рухнул. Он просто стал плоским, чёрно-белым и очень медленным. Я ходил на работу, выполнял дела, говорил с людьми, но всё это было как через толстое стекло. Я отключил чувства, потому что иначе бы не выжил. По ночам просыпался от собственного стонущего звука и подолгу лежал, глядя в потолок, ощущая во рту вкус пепла.
Я не звонил, не писал. Гордость? Нет. Просто понимание полного фиаско. Они выиграли. Я был дурак, которого обвели вокруг пальца. Который сам втолкнул лису в курятник и ещё извинялся за свою подозрительность.
Прошло полгода. Я потихоньку возвращался к жизни. Стал готовить себе нормальную еду, выбросил герань, которая засохла, выкинул её старый комод на дачу. В нём пахло не яблоками, а пылью и забвением. Однажды вечером, листая ленту в соцсетях (я зарегистрировался только чтобы смотреть фото внука), я увидел пост Игоря. Он был в дорогом ресторане, с Ольгой. Она в новом платье, с новой причёской, улыбается в камеру так широко, как никогда не улыбалась мне. Подпись: «Нашёл своё счастье. Поздно? Никогда не поздно для настоящего!» Комментарии наших общих знакомых: «Красавцы!», «За вас!», «Поздравляем!»
Меня вырвало. Буквально. Я добежал до туалета и стоял на коленях перед унитазом, трясясь от сухих спазмов. Это была не просто боль. Это было публичное унижение, вывешенное на всеобщее обозрение. И эти идиотские комментарии… «Поздравляем». С чем? С тем, что украл женщину у друга? С тем, что живёшь в своё удовольствие?
Но я ничего не написал. Просто вышел из всех общих чатов, удалил его из друзей, удалил её. Сжёг мосты.
Ещё через год, почти случайно, я встретил бывшего сотрудника Игоря, Сашу, в автосервисе. Разговорились. Он спросил, как дела, я ответил «нормально». Потом, помявшись, он сказал:
– Слышал, ты с Игорем больше не общаешься?
– Нет.
– Ну… он того. Сам нарвался.
Оказалось, что дела Игоря пошли под откос. Он, вдохновлённый «новым счастьем», решил резко расширить бизнес, влез в несколько рискованных схем, взял большие кредиты под залог своей недвижимости. А потом грянул кризис в его секторе, поставки встали, долги повисли дамокловым мечом. И Ольга, как рассказал Саша, оказалась не такой уж и покладистой. Она привыкла к хорошей жизни, которую он ей обещал и которую он какое-то время мог обеспечивать. А когда деньги стали заканчиваться, начались скандалы. Она требовала того же уровня, обвиняла его в несостоятельности.
– И, говорят, – Саша понизил голос, – она ещё и с одним из его новых партнёров крутит что-то. Информацию какую-то Игорю сливает. Месть, наверное, за то, что он её уже не так балует. Красивая история, да?
Я слушал и чувствовал… ничего. Ни злорадства, ни торжества. Просто пустоту. И где-то очень глубоко – грустное, холодное удовлетворение. Как будто увидел, как падает тяжёлый, некрасивый предмет, который давно мешал на дороге. Бум. И тишина.
Потом, уже через знакомых знакомых, я узнал финал. Игорь обанкротился. Машину забрали, квартиру (ту самую, роскошную, в которую он переехал с Ольгой) тоже. Он съехал в какую-то съёмную однушку на окраине. Ольга ушла от него почти сразу, как начались серьёзные проблемы. Сказала, что «не для того она всю жизнь промаялась, чтобы в старости в долгах купаться». Уехала, кажется, к сыну в другой регион.
Мне рассказали эту историю как сплетню, ожидая, наверное, что я рассмеюсь, скажу: «Так ему и надо!» Но я просто кивнул и перевёл разговор на погоду.
Прошлой осенью я увидел его. Случайно. На автобусной остановке. Он стоял, ссутулившись, в потрёпанной ветровке, курил. Постарел лет на десять. Лицо обвислое, серое. Он не узнал меня, или сделал вид, что не узнал. Я прошёл мимо. И в тот момент, когда расстояние между нами стало метров в десять, я вдруг… выдохнул. Выдохнул тот самый ком, который сидел у меня в груди все эти годы. Он не исчез, нет. Но он стал меньше. Легче. И я понял, что больше не ненавижу его. Мне было просто… безразлично. Он стал чужим. Призраком из плохой, пошлой истории.
Я дошёл до своего дома, поднялся в квартиру. Заварил чай в своей привычной чашке. Сегодня, кстати, солнечный день. Луч падал на пол в гостиной, и в нём кружились пылинки. Я наблюдал за ними и думал о странности жизни. Как она, в конечном итоге, расставляет всё по местам. Не всегда так, как мы хотим. Не всегда быстро. Но какие-то весы существуют. Его падение было прямым следствием его же алчности, тщеславия и веры в то, что он может безнаказанно брать чужое. Он построил карточный домик своего благополучия, и первый же ветер перемен его снёс. А Ольга… она искала не человека, а жизнь. И когда жизнь кончилась, ушла.
А я… я остался. Со своей чашкой, со своим диваном, со своей тишиной. Только теперь это не тишина опустошения. Это тишина после бури. В ней есть место для памяти, для грусти, но есть место и для утра, для вкуса кофе, для книги, которую можно дочитать до конца, никуда не торопясь.
Я не стал счастливее от их несчастья. Просто понял, что моя крепость, которую я считал разрушенной, на самом деле устояла. Её стены потрескались, но фундамент оказался крепким. Мой собственный фундамент.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты? В какой момент моего рассказа тебе стало совершенно ясно, что доверять уже нельзя, а я всё ещё цеплялся за оправдания? Что это было – слепота, страх одиночества или что-то ещё?