Мне сорок три. Кажется, возраст, когда уже не должно колбасить от таких мелочей, как фотографии в чьём-то телефоне. Но это не было мелочью. Это был целый мир, в котором я оказалась случайным гостем. Зрячим, но невидимым.
Наша история с Антоном началась банально, почти по шаблону для взрослых людей, уставших от одиночества. Мы познакомились на презентации того самого проекта, над которым я тогда убивалась — делала бухгалтерское сопровождение для небольшой IT-фирмы. Он был приглашённым «звездным» консультантом, тем, кто должен был вывести их на новый уровень. Помню, как он вошёл в зал — не броско, но с такой неоспоримой уверенностью, что все головы повернулись. Не высокий, но осанка… Осанка была у человека, который знает себе цену. И он улыбался не всем подряд, а выборочно, как будто делился секретом.
Я сидела в углу с ноутбуком, чувствуя себя серой мышкой в своем строгом, но безнадёжно вышедшем из моды пиджаке. Он, проходя мимо, случайно задел мой стол, чуть не опрокинув стакан с водой. «Ой, простите тысячу раз!» — его голос был низким, тёплым, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который только что отшутился. Он не просто извинился — он присел на уровень моих глаз, вытащил идеально чистый платок (кто сейчас носит платки?) и сам вытер капли. «Кажется, я угрожаю вашей технике. Лучше я отойду на безопасное расстояние». И подмигнул. По-дурацки. По-мальчишески. И от этого у меня ёкнуло где-то под рёбрами.
После презентации он разыскал меня у кофейного стола. «Вы единственная, кто не делал вид, что слушает, а реально что-то записывал в свой блокнот. Меня зовут Антон. Давайте я компенсирую испорченный… ну, почти испорченный вечер. Угощу вас нормальным кофе, а не этой бурдой».
Так началось. Ему было сорок семь. Разведён, детей нет, жил в современной, чуть стерильной квартире в центре. Работал то консультантом, то запускал свои небольшие, но, как он говорил, «блестящие» проекты. Он умел слушать. Бог ты мой, как он умел слушать. Смотрел в глаза, кивал, задавал вопросы не для галочки, а такие, от которых я сама начинала лучше понимать, что думаю. Он казался таким… цельным. Человеком, который прошёл через огонь и воду (о прошлых отношениях говорил скупо, но с достоинством: «было, отпустили друг друга»), который знает цену простым вещам. Он готовил мне завтраки по выходным — идеальные сырники с вишнёвым соусом. Помнил, что я не переношу кинзу. Звонил, если задерживался, просто сказать: «Скучаю по твоим смешным носкам». У меня действительно были смешные носки, с котами.
Первые полгода были похожи на мягкий, тёплый шёлк. Я, которая уже забыла, что значит засыпать и просыпаться с мыслью о ком-то, расцвела. Купила платья. Перестала красить волосы в мышиный цвет, позволила появиться седине. Он говорил: «Ты похожа на англичанку-аристократку. Стойкость и нежность». Я смеялась, но внутри таяла.
А потом начались… детали. Не трещины, нет. Микроскопические царапины на идеальной поверхности.
Первое. Мы сидели у него на кухне, яркое осеннее солнце лежало на столе. Он показывал что-то на телефоне — фото какого-то смешного граффити. Листал, листал… И мелькнуло лицо. Очень красивой девушки с мокрыми от дождя волосами, смеющаяся, в кафе у окна. Он быстро пролистал дальше. Я промолчала. Подумала: у всех есть прошлое.
Второе. Через пару недель я взяла его телефон, чтобы сфотографировать спящего кота (того самого, общего, которого мы взяли из приюта и назвали Буселем). Экран был открыт на галерее. Мимоходом я увидела папку. «Люда. 2018-2019». Потом другая. «Катя. 2015-2017». Сердце упало, но не разбилось, а как-то глухо стукнуло и замерло. «Антон, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А у тебя тут… целые досье на бывших?»
Он вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. Не смутился. Совсем. Улыбнулся. «Ну да. А что?» Он подошёл, взял телефон, открыл ту самую папку «Люда». «Это же история. Люда… с ней мы объездили пол-Италии. Вот мы в Сиене. Вот она учится делать пасту у настоящей нонны. Это прекрасные воспоминания. Удалять их — всё равно что вырезать куски из собственной биографии. Я не люблю, когда прошлое стирают. Оно сделало меня тем, кто я есть».
Звучало… мудро. Звучало здорово. Я же не ребёнок, чтобы ревновать к прошлому. «А где я?» — пошутила я. «А ты — мое настоящее, — он обнял меня, пахнущий свежим гелем для душа. — Твоя папка будет самой толстой, я обещаю».
Но её не было. Моей папки. Вернее, она была. Называлась «Таня». И в ней было… штук двадцать фото. В основном наши общие фото с котами, какие-то нелепые, сделанные наспех. Ни одного того взгляда, той нежности, что были в папке «Люда» или «Катя». Мои фото были как документы. Констатация факта: вот она, Таня, существует в моей жизни.
Я пыталась поднимать этот разговор ещё пару раз, уже без шуток. «Мне неприятно, что ты хранишь их лица. Целые альбомы. А нас… нас словно нет».
Он смотрел на меня с таким искренним, почти отеческим недоумением. «Танюш, ну что ты. Это же просто фото. Картинки в телефоне. Ты придаёшь этому слишком много значения. Ты — здесь, в реальности. Ты — та, с кем я засыпаю и просыпаюсь. Разве этого мало? Ты что, хочешь, чтобы я стал тем, кто вычёркивает людей из жизни? Я же не такой».
И я чувствовала себя мелкой, ревнивой, недалёкой. Он — философ, ценитель жизни и её полноты. А я — баба, которой подавай только своё лицо на экране. Я заставляла себя замолчать. Заглушала внутренний голос, который шептал: «Но почему тогда это „прошлое“ такое живое, а настоящее такое… блёклое?»
Быт обрастал другими странностями. Он был помешан на порядке. Не на чистоте, а именно на порядке. Каждая вещь — на своём месте. Книги — по алфавиту. Специи — по степени использования. Мои попытки оставить свитер на спинке стула («Я же надену его завтра!») вызывали лёгкую, но заметную гримасу. «Просто выглядит неаккуратно, солнышко». Постепенно я стала следить за собой. За тем, куда кладу чашку. Не оставляла свои косметические средства в его ванной — складывала в красивую шкатулку и убирала в сумку. Мне стало неудобно занимать место.
Ещё была его «честность». Он мог сказать: «Это платье тебя полнит», или «Ты сегодня какая-то уставшая, морщинки глубокие», или «Твой бывший муж, судя по твоим рассказам, был полным ничтожеством, неудивительно, что ты с ним столько лет терпела». Говорил это спокойно, как констатацию факта. А если я обижалась, он удивлялся. «Я просто честный. Я думал, тебе нужна правда, а не сладкие сказки. Со всеми остальными я как раз вежливо вру».
«Все остальные» — это был его мир. Коллеги, друзья, те самые бывшие, с некоторыми из которых он поддерживал «лёгкие, дружеские отношения». Он был душой компании. Щедрым, остроумным, всегда знающим, что сказать. На людях он держал меня за руку, поправлял мне шарф, называл «моя девочка». И я тонула в этом, как в тёплой ванне, забывая о ночных сомнениях. Потому что вот он, вот — идеал. А все мои тревоги — это мои тараканы, моя неуверенность, мои проблемы из детства, о которых он так проницательно говорил.
Зима была долгой и серой. На работе начались проблемы, проект закрывали. Я приходила домой (мы уже практически жили вместе, точнее, я жила у него) подавленная. Он сначала слушал, потом начал давать советы. Не поддерживать, а именно давать советы. «Надо было сразу ставить жёсткие условия», «Видишь, к чему приводит твоя мягкотелость?», «В твоём возрасте уже пора думать о создании своего дела, а не бегать по найму». Его слова обрастали иголками. Я замыкалась. А потом он вздыхал: «Ладно, не будем о грустном. Иди, приготовь нам ужин, а я закончу отчёт».
Я готовила. Смотрела, как за окном темнеет ранний вечер, и чувствовала, как внутри растёт какая-то чёрная, беззвучная паника. Я стала часто плакать. Тихо, в ванной, под шум воды. Иногда ловила его взгляд на себе — изучающий, оценивающий. Как будто я была не живым человеком, а проектом, который перестал соответствовать чертежам.
А потом была та поездка в марте. Мы поехали на выходные в маленький городок, снять стресс. Номера в гостинице не было, сняли квартиру. Было мило, по-домашнему. Я пыталась вернуть ту самую лёгкость начала отношений: дурачилась, предлагала сфотографироваться на фоне дурацких ковров. Он снисходительно улыбался. «Давай потом».
Вечером второго дня, пока он принимал душ, его телефон, лежавший на столе, завибрировал от звонка. Мелькнуло имя: «Люда». Я аж вздрогнула. Он не брал трубку. Вышел из ванной, посмотрел на экран. «Не буду говорить. Потом перезвоню». «Всё хорошо?» — спросила я. «Да нормально. Спросить что-то хотела, наверное». Но в его голосе была лёгкая… натянутость.
Ночью я не могла спать. Лежала и смотрела в потолок, а в голове крутилось: «Люда… 2018-2019… Италия… паста…» Ревность, которую я так старалась задавить, вырвалась наружу. Это было уже не к прошлому. Это было к чему-то настоящему, живому.
Утром он вышел на балкон покурить. Телефон лежал на зарядке. И… я не выдержала. Я никогда не была такой. Не проверяла телефоны мужчин. Считала это унизительным. Но в тот момент меня будто подменили. Я тихо взяла телефон. Он не был заблокирован. Моё лицо не было его паролем, конечно.
Я открыла галерею. Папка «Люда» пополнилась новыми фото. Недавними. Осенью. Они сидели в том самом кафе, где мы с ним были в ноябре. На той же террасе. Она по-прежнему смеялась. Он смотрел на неё с тем выражением, которого я не видела у него давно. Не оценивающим. А… влюблённым.
Потом я открыла переписку. Не с Людой. С Катей. Последнее сообщение от него было вчера вечером, когда я нарезала салат на кухне. «Скучаю по твоим длинным волосам. Тане, конечно, хорошая, но она… другая. Более приземлённая».
Мир сузился до размера экрана. В ушах зазвенело. Я слышала, как он кашляет на балконе, как щёлкает зажигалкой. А сама листала. Листала историю, которую он так бережно хранил. Находила себя. Упоминания о себе. «Таня занудствует по поводу фоток», «Пришлось убрать её кремы с полки, люблю порядок», «Она опять в депрессии, устал уже подбадривать». И ответы подруг. «Терпи. Она же тебе квартиру не убирает? И готовит?» «Ага, — отвечал он. — Пока функциональна».
«Пока функциональна».
Я опустила телефон. Встала. Подошла к окну. На улице ярко светило мартовское солнце, сосульки капали. Такой банальный, такой нормальный день.
Он вошёл с балкона, замёрзший, потирая руки. «Что такой застывший?» Увидел телефон в моей руке. Его лицо изменилось. Не стало виноватым или испуганным. Оно стало… холодным. Каменным. Тот самый взгляд оценщика.
«Ты проверяла мой телефон?» — спросил он тихо. Не кричал.
Я кивнула. Не могла говорить. Ком в горле был размером с яблоко.
«И что? — Он пожал плечами. — Нашла подтверждение своим фантазиям?»
«Ты… ты переписываешься с ними. Встречаешься. Ты говоришь о мне… как о прислуге. Функциональной». Голос мой был хриплым, чужим.
Он вздохнул, как усталый взрослый перед капризным ребёнком. Подошёл к столу, налил себе воды. Выпил. Поставил стакан. «Таня. Давай без истерик. Я ни с кем не встречаюсь в том смысле, о котором ты думаешь. Люда — друг. Катя — друг. У меня со всеми бывшими хорошие отношения. Я уже говорил: я не вычёркиваю людей. А то, что я сказал о тебе… — Он сделал паузу, посмотрел на меня. — Ну, посуди сама. Ты вечно ноешь, вечно в каких-то проблемах. Ты требуешь внимания, как подросток. Но при этом ты хорошая хозяйка, готовишь прекрасно. Я ценю это. Что здесь обидного? Я реалист. В отношениях каждый что-то даёт».
Я слушала и не верила своим ушам. Это был не тот человек. Это был не он. Но нет… Это был именно он. Настоящий. Тот, что всегда был под слоем обаяния и сырников.
«А фото? — спросила я, и голос наконец сломался. — Почему у тебя сотни их фото? А мои… мои двадцать?»
Он поморщился, как от глупого вопроса. «Таня, ну что за детский сад. Я же объяснял. Это история. С ними были яркие моменты, поездки, эмоции. Мы с тобой… мы живём обычной жизнью. Быт. Работа. Кот. Какие тут фото? Сфотографировать, как ты моешь посуду?»
В его словах была такая леденящая, спокойная правда его мира. Я была функциональной частью его быта. Приятным, удобным приложением к порядку в квартире и ужину на столе. А они… они были историей. Искрой. Жизнью.
«И ты не видишь в этом ничего… чудовищного?» — прошептала я.
«Чудовищного? — Он улыбнулся. Улыбнулся! — Таня, ты драматизируешь. Взрослые люди так не делают. У каждого из нас есть прошлое. И у тебя есть. Я же не требую, чтобы ты удалила все фото с бывшим мужем. Хотя, — он задумался, — знаешь, это было бы проявлением уважения к нашему настоящему. Кстати, хорошая мысль».
Тут что-то во мне щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Словно сломался последний замок, удерживающий меня в этой абсурдной реальности.
«Мне нужно собрать вещи, — сказала я удивительно ровно. — Я уезжаю».
Он не стал уговаривать. Не стал кричать. Он просто наблюдал, как я, с трясущимися руками, складываю в сумку свои разбросанные по квартире вещи: зубную щётку, зарядку, тот самый свитер на стуле. «Ты принимаешь поспешное решение, — сказал он с лёгким сожалением. — На эмоциях. Подумай, что ты теряешь».
Я не ответила. Я вышла из квартиры. Спустилась на лифте. Вышла на улицу. Солнце било в глаза. Я села на первую попавшуюся электричку, не глядя на расписание. И только когда поезд тронулся, меня накрыло. Не рыданиями. А такой глубокой, всепоглощающей дрожью. Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. Я плакала без звука, просто слезы текли ручьём, а я смотрела в окно на проплывающие дачи и думала одну-единственную мысль: «Функциональна. Я была функциональна».
Дальше были месяцы… нет, не исцеления. Отвыкания. Как от сильнейшей зависимости. Я отключила все его номера, удалила из соцсетей, но он жил у меня в голове. Его голос звучал во внутреннем диалоге: «Ты опять всё делаешь не так», «Кому ты нужна в сорок три?», «Он был твоим шансом, а ты его упустила из-за своих глупых принципов».
Я плакала. Неделями не выходила из дома, брала больничные. Друзья, те немногие, что остались, пытались помочь. Подруга Лена, суровая и прямолинейная, говорила: «Да ты обрадуйся, что вынесла оттуда ноги! Он же психологический вампир, classic!» Но мне было не до классификаций. Мне было больно. Унизительно больно. Я видела его лицо на улице в толпе. Просыпалась от того, что мне снилось, будто он наконец создал папку «Таня» и наполнил её тысячей фото.
Самым страшным было осознание, что я сама позволила этому случиться. Я заглушала свою интуицию, оправдывала его, винила себя. Я так хотела тепла, так боялась одиночества, что согласилась быть «функциональной». Месяц за месяцем я собирала себя по кусочкам. Ходила к психологу. Плакала на сессиях. Училась заново готовить для себя одной, и не идеальные сырники, а простую яичницу. Убирала в своей маленькой квартире так, как мне нравилось: книга могла неделю лежать на диване, а свитер висеть на стуле. Это была моя свобода. Мой беспорядок. Мой уют.
Прошло почти два года. Боль притупилась, стала похожа на старый перелом, который ноет к непогоде. Я снова красила волосы, но теперь в рыжеватый цвет, который мне всегда нравился. Сменила работу. Завела ещё одного кота. Научилась наслаждаться собственным обществом. Иногда, очень редко, я вспоминала того Антона. И чувствовала не боль, а странную жалость. К нему. К человеку, который живёт в музее своего прошлого, где нет места живому настоящему.
И вот, три дня назад. Я листала ленту в соцсети, пила вечерний чай. И наткнулась на пост общего знакомого, того самого, с той самой IT-фирмы. Пост был язвительный, почти злорадный. «Вот и развеялся миф о „гениальном“ консультанте. Слышал, что Антон С. окончательно прогорел на своей афере с криптой. Вложил всё, даже квартиру заложил. Теперь, говорят, скитается по друзьям, но друзей-то, как оказалось, после всей этой истории не осталось. Карма — дама медленная, но точная».
Я перечитала пост несколько раз. Чай в чашке остыл. Я ждала, что почувствую. Злорадство? Победу? Ничего такого не было. Была какая-то пустота. А потом — тихое, грустное облегчение. Не потому, что ему плохо. А потому, что это был последний штрих, точка. Подтверждение того, во что я уже почти поверила: его мир, выстроенный на контроле, эгоизме и потребительском отношении к людям, был хрупким. Он сам стал заложником своей «истории» и своей жадности — не только финансовой, но и эмоциональной. Ему нужно было всё собрать, всё присвоить, всё поставить на полочку. И в итоге он остался ни с чем. Даже те самые «истории» в телефоне вряд ли теперь кому-то нужны.
Я закрыла ноутбук. Подошла к окну. На улице был вечер, зажигались фонари. Я подумала о том, что у меня в телефоне нет ни одной его фотографии. Я удалила их все в первую же неделю после расставания. И сейчас, впервые, я не считаю это стиранием части жизни. Это было освобождение места для чего-то нового. Для себя настоящей.
Я пью теперь холодный чай и смотрю на свои смешные носки с котами. У меня своя история. И в ней больше нет его главы.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой именно момент, по-твоему, мне нужно было остановиться и сказать «всё, хватит»? Где была та граница, которую нельзя было переступать?