Присаживайся поудобнее. Может, чаю нальешь? История эта, как застарелая рана — вроде затянулась, но в непогоду ноет. И она вся о том, как из-за одной, казалось бы, мелкой, дурацкой идеи фикс весь твой мир медленно, но верно превращается в зыбучий песок, который засасывает с головой.
Мне сейчас сорок шесть. Не стар, не молод — тот возраст, когда уже вроде и опыт есть, чтобы не наступать на грабли, и всё равно наступаешь, потому что думаешь — а вдруг эти другие? Имя её… не так важно. Назовём её Катей. Хотя нет, это слишком простое, домашнее имя. Она не любила простоту. Звали её Викторией. Вика. Она всегда поправляла: «Виктория. С буквой «о». Как победа». И это было первым звоночком, таким тихим, что я его не расслышал. Прозвенел он на первом же нашем свидании.
Мы познакомились в… странно, даже не вспомню где. Кажется, на дне рождения общего знакомого, в каком-то пабе. Я пришёл один, отбывал повинность, смотрел на пену в пиве и думал, как бы пораненее, но необидно сбежать. А она сидела напротив, смеялась чьему-то анекдоту, и свет от гирлянды играл в её серьгах — длинных, серебряных, в виде перьев. Она была не красавица в классическом смысле. Острая, с живым, насмешливым взглядом. Поймала мой взгляд и не отвела, а приподняла бровь, будто спрашивая: «Что, интересно? Ну, посмотрим». Разговорились случайно, у барной стойки, когда оба тянулись за орешками. Говорила она стремительно, хваталась за темы, как за ветки — перескакивала с одного на другое: от кинематографа восьмидесятых к особенностям сыроварения в Швейцарии, а потом вдруг спросила, верю ли я в приметы. Я чувствовал себя тугодумом, пытаясь угнаться за этим потоком. Было захватывающе. Она казалась самой интересной женщиной из всех, кого я встречал за последние лет десять. После развода я… я просто плыл по течению. Работа (я тогда руководил небольшим отделом в логистической компании), квартира, редкие, ни к чему не обязывающие встречи, ощущение, что самая яркая часть жизни где-то позади. А тут — фейерверк.
Проводил её до такси. Она дала номер, сказала прямым, открытым взглядом: «Позвони. Если не побоишься, что будет интересно». Я позвонил на следующий же день. Не боялся.
Первое свидание. Дорогой ресторан, не мой выбор, её. «Я знаю потрясающее место с тирамису, от которого плачут ангелы», — сказала она по телефону, и это прозвучало так мило, по-детски. Я, конечно, согласился. Она пришла в чёрном платье, простом, но с таким кроем, что на неё оглядывались. Пахло чем-то холодным, горным — можжевельником или кипарисом. Мы говорили, смеялись. Она умела слушать — подпирала ладонью подбородок, смотрела в глаза, кивала. Я распустился, как роза, рассказывал о своих планах (неясных), о мечтах съездить в Патагонию (неосуществимых), о том, как в детстве собирал модели кораблей. Она восхищалась: «Какой ты… цельный. Настоящий. Редко встретишь таких мужчин». От этих слов теплело внутри, будто выпил коньяку. Я чувствовал себя не уставшим сорокалетним разведённым мужиком с начинающейся сединой у висков, а каким-то исследователем, изобретателем, интересной личностью.
И вот, ближе к концу ужина, когда бутылка вина опустела, а тарелки стояли пустые, официант принёс счёт в кожаном футляре. Я, естественно, потянулся за ним. Это было на автомате. И вдруг её рука легла поверх моей, легонько, почти невесомо.
— Спасибо, — тихо сказала она. Не «давай пополам» или «в следующий раз я», а просто «спасибо». И добавила, опустив глаза, с лёгкой, едва уловимой дрожью в голосе: «Это так… по-рыцарски. Я уже и забыла, что так бывает».
Что я должен был почувствовать? Гордость? Удовольствие? Я почувствовал и то, и другое. Меня словно наградили. Не за кошелёк, а за поступок. Она сделала этот простой, бытовой жест — оплату счёта — чем-то возвышенным, жестом благородного человека. Я заплатил с радостью, даже с некоторым пафосом. В такси она взяла меня под руку, прижалась к плечу и прошептала: «Спасибо за чудесный вечер. Ты не представляешь, как это для меня важно — чувствовать заботу». И этот шёпот, это доверительное прикосновение стоили любых денег. Больше того, они сделали меня её должником — она подарила мне ощущение, что я хороший, я правильный. А это, знаешь, самый ходовой товар на свете. Особенно когда сам в этом не уверен.
Так и пошло. Мы встречались часто. Она всегда выбирала места — уютные кафе, модные ресторанчики, пиццерии с дровяной печью. И всегда, всегда счёт оказывался у меня в руках. Сначала это было приятной обязанностью, потом — привычкой. Однажды, после концерта в филармонии, мы зашли в кафе выпить кофе. Заказали по десерту. Она ела свой эклер с таким наслаждением, закрывая глаза, что я улыбался, глядя на неё. Счёт был смешной — меньше тысячи рублей. Я выложил карту. Она в это время копалась в сумочке, достала помаду, посмотрелась в зеркальце.
— Ой, — вдруг сказала она, не отрываясь от своего отражения. — Кажется, я забыла кошелёк в другой сумке. Совсем из головы вылетело.
— Ничего страшного, — ответил я легко. И правда, что такого?
Она повернулась ко мне, и в её глазах было неподдельное облегчение.
— Ты мой спаситель. Постоянно выручаешь. Я такая растрепа, одна бы пропала.
И снова — этот тёплый, сладкий комок признательности в груди. Я был не просто плательщиком, я был «спасителем». Роль устраивала.
Первая трещина появилась месяца через три. К нам присоединилась её подруга, Маша. Весёлая, громкая девушка. Мы ужинали в грузинском ресторане. Вика, как всегда, блистала — шутила, рассказывала истории, заразительно смеялась. Я сидел, наслаждался этим спектаклем и своей причастностью к нему. Когда принесли счёт, я, не задумываясь, положил на него свою карту. Маша тут же оживилась:
— Ой, нет, давай как обычно, пополам! Я сейчас…
Вика быстро перебила её, положив руку ей на запястье.
— Маш, не надо. Сергей — настоящий мужчина. Он не позволит. Это же… как-то мелко, по-мещански, ты не находишь?
Она произнесла это с лёгкой, снисходительной усмешкой, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Маша смутилась, покраснела, бросила на меня быстрый, извиняющийся взгляд.
— Ну… если ты не против…
— Конечно, не против, — сказал я, но внутри что-то ёкнуло. Не из-за денег. Из-за этого тона. Из-за этого «настоящий мужчина». Это прозвучало не как комплимент, а как… проверка. Как установка планки. И фраза «как-то мелко, по-мещански» — она повисла в воздухе, отравляя его. Я заплатил. Вика потом, уже наедине, обняла меня за талию, встала на цыпочки и поцеловала в щёку.
— Спасибо. Маша у меня простая, из семьи учителей, у неё другие понятия. Но ты же понимаешь, что истинная щедрость — она в лёгкости, без этого дурацкого «давай посчитаем». Ты не такой.
И я, дурак, кивал. Я хотел быть «не таким». Я хотел быть для неё «настоящим». А настоящие, как выяснялось, не считают.
Потом был её день рождения. Она решила отметить его в ресторане, человек на десять-двенадцать. Её друзья, пара моих приятелей, которых она сама пригласила («мне так важно познакомиться с твоим кругом!»). Ресторан был дорогой. Я заранее, недели за две, начал откладывать деньги. Мысль о том, чтобы предложить раздельный счёт или как-то обозначить свою роль, даже не возникала. К тому моменту это было уже аксиомой: Вика празднует — я создаю для этого праздника финансовый фундамент. Вечер прошёл шумно. Вика была королевой бала. Все поднимали тосты в её честь. Я сидел рядом, гордый, как павлин. Когда принесли счёт (цифра на нём заставила меня внутренне вздрогнуть, но виду я не подал), я взял его. Один из её друзей, мужчина лет пятидесяти, с умными глазами, сказал:
— Сергей, давай скинемся. Это же неправильно, взваливать всё на одного.
Вика моментально отреагировала. Она встала, немного покачиваясь от шампанского, и обняла меня сзади за шею.
— Костя, перестань! Это мой день рождения, и мой мужчина решил меня порадовать. Не отнимай у него это удовольствие и у меня — чувствовать себя принцессой. Всё в порядке, — она посмотрела на меня своими огромными глазищами. — Правда, Серёж?
Что я мог ответить? «Неправда, давайте скидываться»? Перед всеми? Я улыбнулся, будто сквозь стиснутые зубы, и кивнул.
— Всё в порядке, — выдавил я. — Это моё удовольствие.
Костя пожал плечами, посмотрел на меня с каким-то странным сожалением и отошёл. А Вика прошептала мне на ухо, горячо, пахнущее вином: «Ты мой герой. Я это никогда не забуду». Но в ту ночь, провожая её на такси, я впервые почувствовал не приятную усталость, а опустошение. Как будто меня выжали, как лимон. И эта пустота была липкой и нехорошей.
Мы стали жить вместе. Вернее, она постепенно переехала ко мне. Сначала зубная щётка, потом косметика заполнила полочку в ванной, потом в шкафу появились её платья, а на полках — книги по искусству, которые она не читала, но которые «очень украшают интерьер». Моя тихая, мужская берлога превращалась в чужое, нарядное пространство. И с каждым днём правило «мужчина должен быть щедрым» обрастало новыми, причудливыми деталями.
Теперь я платил не только за наши ужины, но и когда мы встречались с её подругами. Всегда. «Они смотрят на то, как ты ко мне относишься, Серёж. Для них это показатель». Я платил, когда мы ехали в такси, которое она вызывала через приложение на своём телефоне. «У меня там счёт привязан к старой карте, она не работает, разберусь как-нибудь». Не разбиралась. Я платил в кино, в театрах, за продукты в супермаркете, если мы шли вместе (она наполняла корзину дорогими сырами, оливками, сладостями, которых я никогда не покупал). Деньги стали утекать, как вода в песок. Я начал скрывать от себя самого состояние счёта, откладывать поход к зубному («потом»), отказываться от встреч со своими друзьями («устал»), потому что понимал — если пойду, надо будет платить за всех, это теперь моя роль.
Однажды мы поехали в выходные к её родителям в соседний город. Милые, простые люди, пенсионеры. Мама пекла пироги, папа увлечённо рассказывал о своих помидорах. Мне было хорошо и спокойно в этой атмосфере. Вечером Вика предложила сходить в местный ресторан, «чтобы не утруждать маму готовкой». Пошли вчетвером. Ужин был душевным, её отец рассказывал байки из армейской молодости. Когда принесли счёт, отец Вики решительно потянулся к своей потёртой кожаной сумке.
— Нет, уж, дети, это я вас угощаю. Вы гости.
Я внутренне выдохнул с таким облегчением, что сам испугался. Значит, где-то там, в другом мире, ещё оставались нормальные человеческие отношения.
Но Вика вдруг вскочила, почти выхватила у отца из рук пачку денег и сунула её обратно в сумку.
— Пап, что ты! Ты же уже всё оплатил — дом, еду, свою заботу! Сергей всё устроит. Он же мужчина. Он не позволит тебе, пенсионеру, платить за него. Серёжа, правда?
Она посмотрела на меня. В её глазах не было просьбы. Там была сталь. Там был ультиматум. Её отец смущённо заёрзал.
— Викуся, да что ты… Мы же как родные уже…
— Именно потому! — парировала она. — Сергей хочет проявить к тебе уважение. Так принято в его кругу.
Какой, на хрен, круг? Круг логистов с ипотекой? Но я видел её взгляд. Видел, как сжались губы у матери. Мир в этот момент сузился до размеров этого стола, до этого клочка бумаги со счётом. И я снова кивнул. Словно марионетка. Сказал: «Конечно, Иван Петрович, это честь для меня». Заплатил. Отец её потом похлопал меня по плечу, но в его глазах была какая-то непонятная жалость. Мне стало стыдно. Дико, невыносимо стыдно. Не за то, что заплатил, а за то, зачем я это сделал. Не из уважения. Из страха. Из страха увидеть разочарование в её глазах, услышать потом: «Ты что, мне папу пожалел? Ты что, меня в глазах родителей унизил?»
Дорога домой прошла в молчании. В машине пахло её дорогими духами и пирогами, которые мама дала с собой. Этот контрастный запах — простой, домашний и сложный, нарядный — сводил меня с ума.
— Ты недоволен? — тихо спросила она, глядя в окно на мелькающие огни.
— Нет… просто устал.
— Мои родители тебе не понравились?
— О чём ты? Они чудесные!
— Тогда в чём дело? — она повернулась ко мне. Её лицо в полумраке было красивым и чужим. — Ты считаешь, что я неправильно поступила? Я хотела, чтобы они гордились мной. Гордились тем, какой рядом со мной мужчина. А ты сидел весь вечер, как будто тебя на аркане привели. Им, наверное, обидно.
Вот так. Вина. Снова моя вина. Я не правильно отреагировал. Я не так сидел. Я испортил её торжество. Я начал оправдываться: нет, всё было прекрасно, я просто задумался о работе. Она вздохнула, взяла мою руку с рычагом КПП и положила её себе на колено.
— Ладно, не думай об этом. Просто знай — для женщины очень важно чувствовать, что её мужчина — опора. Во всём. Особенно в мелочах. Мелочи и создают ту самую атмосферу безопасности.
И я, как заведённый, снова начал верить. Может, она и права? Может, это я — мелочный, зацикленный, неправильный? Может, дело во мне? В моей неуверенности, в моих комплексах после развода? Я же люблю её. А любовь — это же жертвы. Так мне казалось тогда. Что оплата счётов — и есть моя жертва на алтарь наших отношений. Глупо, да? Сейчас очевидно. А тогда — нет.
Потом были её сёстры, её племянница, которой я должен был купить на день рождения не просто куклу, а куклу из какого-то эксклюзивного коллекционного магазина («ты же хочешь, чтобы она запомнила дядю Серёжу как самого щедрого человека?»). Потом её подруга с мужем, которые «проходили через тяжёлые времена», и мы, конечно, должны были их поддержать — ужином в хорошем месте. Счёт, разумеется, мой. Мои друзья стали отваливаться по одному. Один раз я пригласил своего старого друга Антона, мы с ним вместе в армии служили. Простой, весёлый парень, сантехник. Мы пошли в пивной бар, Вика согласилась с неохотой («там же шумно и курят»). Антон, выпив третью кружку, хлопнул меня по спине:
— Серега, давай я угощу! Вот честно, давно не виделись!
Я обрадовался. Искренне. Не из-за денег, а из-за жеста. Из-за нормальности этого жеста. Но Вика холодно сказала:
— Нет, Антон, спасибо. Сергей уже всё оплатил. — Она кивнула на меня. — Правда, милый?
Я… я промолчал. Просто не нашёлся, что сказать. Антон посмотрел на меня, потом на неё, пожал плечами.
— Ну, как знаете.
После той встречи он перестал звонить. А я не перезванивал. Мне было стыдно. Стыдно перед ним, стыдно перед собой. Я чувствовал, что теряю не только деньги, но и себя. Свои ориентиры, своих людей, своё лицо. Я стал раздражительным, начал срываться на работе по пустякам. Дома мы всё чаще молчали. Секс стал редким и каким-то механическим. Я ловил себя на том, что рассматриваю её, пока она спит. Это красивое, спокойное лицо. И пытался понять: кто ты? Ты любишь меня? Или ты любишь то, что я обеспечиваю? Этот театр, эту иллюзию шикарной жизни? А где я в этой жизни?
Кульминация наступила глупо, банально, как в плохой пьесе. Её лучшая подруга, Лена, вернулась из длительной командировки в Европу. Вика, конечно же, решила устроить «девичник» в её честь. Но не дома, а в модном ресторане на крыше. «Там такой вид, Лена это оценит!» Меня, естественно, пригласили. «Ты же часть меня, и моим подругам с тобой интересно». Интересно ли им было — не знаю. Но я шёл туда с чувством обречённости, как на плаху. Знал, что будет дорого. Знал, что заплачу я. Просто выключил мозг.
За столом было пять человек: Вика, Лена, ещё две её подруги и я. Единственный мужчина. Лена рассказывала про Париж, про Милан, все ахали. Заказали много: устрицы, крабы, несколько бутылок вина. Вика была на высоте — остроумная, центр внимания. Я сидел и пил вино, стараясь не думать о цене каждого глотка. Потом разговор как-то сам собой перешёл на отношения. Лена, слегка навеселе, сказала:
— В Европе сейчас вообще модно — splitting the bill. Даже на свиданиях. Равноправие.
Вика фыркнула.
— Ну, у них там много что модно. Это потому что настоящих мужчин не осталось. Те, кто есть, боятся ответственности. А женщина подсознательно хочет чувствовать заботу. Материальная забота — самая простая и понятная форма. Это как птица, которая приносит червячка в гнездо. Инстинкт.
Все засмеялись. Кроме меня. Меня будто ошпарило.
— То есть я — птица, которая приносит червячка? — спросил я тихо. Стол на мгновение замолк.
Вика обернулась ко мне с удивлённой, сладкой улыбкой.
— Серёж, ну что ты, я же образно! Ты же понимаешь. Я говорю о сути. Мужчина — добытчик. Это в природе заложено. А что, тебе, сильному, успешному мужчине, обидно быть добытчиком для своей женщины?
Она сказала это с такой лёгкостью, с такой непоколебимой уверенностью в своей правоте, что у меня сжались кулаки под столом. Всё, что копилось месяцами — унижение перед друзьями, стыд перед её отцом, тоска по своим утраченным деньгам и свободе — всё это поднялось комом в горле.
— А где грань, Вика? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло. — Между «добытчиком» и просто… кошельком? Ты когда-нибудь платила за меня? Хоть раз? Хоть за кофе?
Наступила гробовая тишина. Подруги смотрели в тарелки, Лена широко открыла глаза. Вика медленно отставила бокал. Её лицо превратилось в красивую, холодную маску.
— О, — сказала она ледяным, ровным тоном, от которого кровь действительно стыла в жилах. — Дошло, наконец. Кошелёк. Так ты обо мне думал всё это время? Пока я строила с тобой отношения, думала о нашем будущем, ты считал, сколько я съела устриц?
— Я не об этом…
— А о чём? — её голос был как битое стекло. — О чём, Сергей? Ты сейчас публично, перед моими подругами, пытаешься меня унизить из-за каких-то денег? Ты хочешь сказать, что я тебя использую? Это то, что ты хочешь сказать?
Она играла в свою любимую игру — перевод стрелок. Сделала так, что теперь я был виноват. Я — жадный, я — мелочный, я — унижаю её. Её подруги уже смотрели на меня с осуждением.
— Я хочу сказать, что устал, — выдохнул я, чувствуя, как дрожат колени. — Устал от этой бесконечной проверки на «настоящесть». Я не птица, Вика. И ты не птенец в гнезде. Мы взрослые люди.
Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. Смотрела на меня с таким презрением, что мне стало физически холодно.
— Взрослые люди… — она растянула слова. — Взрослые люди не считают копейки, которые они тратят на близких. Видимо, я ошиблась. Видимо, ты не настолько взрослый. Или просто не настолько близкий.
Она выдержала паузу, давая словам впитаться.
— Знаешь что, — продолжила она с ледяным спокойствием. — Давай прямо здесь и сейчас решим этот вопрос раз и навсегда. Чтобы не было никаких обид. Я предлагаю тебе выбор.
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.
— Вариант первый: ты платишь за этот ужин. Как за все предыдущие. И мы забываем эту неприятную сцену. Идём дальше. А я постараюсь забыть, как мой мужчина устроил истерику из-за денег перед моими друзьями.
Я молчал. В ушах шумело.
— Вариант второй: — её губы растянулись в тонкую, безрадостную улыбку. — Мы платим пополам. Сегодня и всегда. Но тогда, дорогой мой, забудь про мой массаж по вечерам. Забудь про то, что я встречаю тебя ужином в красивых платьях. Забудь про секс, который тебе так нравится. Я не могу чувствовать себя желанной и любимой с человеком, который видит во мне нахлебницу. Это будет просто… соседство. Два кошелька под одной крышей. Так что выбирай. Щедрость… или равенство. Что для тебя важнее?
Она произнесла это так спокойно, так рассудительно, как будто объясняла условия договора. И это было сокрушительно. Она свела всё — наши два года, наши разговоры, наши объятия, мои надежды — к простой, циничной сделке. «Плати — и получишь доступ ко мне. Не плати — и я выключу свет». В этот момент я увидел её насквозь. Увидел пустоту за красивой оболочкой. Увидел холодный, расчётливый механизм вместо сердца.
Все смотрели на меня. Подруги Вики еле сдерживали любопытство. Лена смотрела с ужасом и сочувствием. А Вика смотрела с вызовом, уверенная в своей победе. Она была уверена, что я выберу первый вариант. Что я, как всегда, прогнусь, заплачу, а потом буду вымаливать прощение за свою «мелочность».
Я медленно поднялся. Ноги ватные, но держат.
— Я выбираю третий вариант, — сказал я удивительно тихим и ровным голосом. — Я ухожу. И платить не буду. Равенства у нас не было. Щедрость… кончилась.
Я вынул из кошелька две тысячи рублей (всё, что было наличными), положил их на стол рядом со своим бокалом.
— Это за мою порцию. Устрицы, наверное, не влезут. Приятного аппетита.
Развернулся и пошёл к выходу. Со спины я чувствовал её взгляд — обжигающий, полный ненависти и невероятного удивления. Потом донёсся её сдавленный крик: «Сергей! Ты серьёзно?!» Но я уже не оборачивался. Лифт ехал вниз вечность. Я стоял, прислонившись к стене, и трясся мелкой дрожью. Не от страха. От колоссального, всепоглощающего облегчения.
Дальше… дальше был ад. Не романтический, а бытовой, унылый. Она не уходила сразу. Осталась в квартире ещё на две недели — собирала вещи, устраивала истерики, плакала, кричала, что я сломал ей жизнь, что я её унизил, что теперь у неё репутация «дамы, с которой скупятся». Потом приехала её мама, забрала её и половину моей техники, которая, как выяснилось, была «подарками, а значит, её». Я не сопротивлялся. Пусть забирает. Лишь бы это закончилось.
А потом наступила пустота. Тихая, гулкая квартира. Я ходил по ней, как призрак. Спал на диване, потому что в спальне пахло её духами. Не мог есть. Не мог спать. По ночам включал телевизор и просто смотрел в него, не видя. Друзья, узнав, звонили, предлагали выпить. Я отказывался. Мне было стыдно признаваться, как глубоко я завяз, как долго был слеп. Работа валилась из рук. Начальник вызвал на ковёр, спросил, не болен ли я. Я сказал, что просто устал.
Самое страшное было не то, что я её любил и потерял. Я любил не её. Я любил ту иллюзию, которую она создала. Иллюзию, что я — герой, рыцарь, «настоящий мужчина». И когда иллюзия рассыпалась, за ней не оказалось ничего. Ни её, ни меня прежнего. Тот прежний я — доверчивый, нуждающийся в одобрении — сгорел дотла. А новый ещё не родился. Я был пустой скорлупой.
Помог, как это ни странно, Антон, тот самый друг-сантехник. Он пришёл без звонка, с бутылкой дешёвого виски и банкой солёных огурцов.
— Слышал, ты свободен, — сказал он просто, ставя бутылку на кухонный стол, заваленный грязной посудой.
Мы пили молча. Потом я начал говорить. Сначала сбивчиво, потом потоком. Говорил всё — про устрицы, про её отца, про птицу с червячком. Антон слушал, не перебивая, хмурясь.
— Дурёха, — вынес он вердикт, когда я закончил. — У них у всех сейчас эта болезнь — «настоящий мужчина». Настоящий мужчина, бля, он тот, кто не позволяет себе и другим говном голову забивать. Выпей ещё.
Мы выпили. И я впервые за много месяцев заснул крепко, не просыпаясь.
Восстановление было мучительным и нелинейным. Одна неделя — вроде энергичный, начал бегать по утрам. Другая — срываюсь в истерику, найдя в шкафу её забытую шёлковую блузку. Звонил психологу. Два раза сходил, но как-то не пошло. Лучше помогали простые, телесные вещи: ремонт в ванной, который я делал сам, долго и криво; поездка на рыбалку с Антоном, где мы промокли под дождём и не поймали ничего; даже просто мытьё полов, когда ты видишь результат своего труда. Я учился тратить деньги на себя. Купил новый велосипед, о котором давно мечтал. Потратил кучу на хорошие кроссовки. И каждый раз, совершая покупку, внутренне ждал её голоса: «А это не слишком дорого? А оно тебе надо?». Но голоса не было. Была только тишина и моё собственное решение.
Год. Мне потребовался целый год, чтобы перестать вздрагивать при звуке входящего сообщения, чтобы перестать видеть её профиль в каждой стройной темноволосой женщине на улице. Чтобы снова почувствовать вкус еды, не думая о том, сколько она стоит. Чтобы засмеяться просто так, а не потому, что это уместно.
А потом пришла весть о ней. Случайно. Через два с лишним года после нашего расставания. Я сидел в той самой пиццерии с дровяной печью, куда мы ходили с ней вначале. Теперь я иногда заходил туда один — пицца была и правда хорошей. И за соседним столиком я услышал знакомый голос. Это была Маша, та самая подруга. Она сидела с девушкой и взволнованно о чём-то рассказывала. Уловив её взгляд, я кивнул. Она смутилась, потом, попросив подругу подождать, подошла ко мне.
— Привет, Сергей. Давно не виделись. Как ты?
— Живу помаленьку. А ты?
— Да я тоже… — она помялась. — Слушай, я, наверное, не в тему, но… ты слышал про Вику?
Что-то внутри ёкнуло, но уже без боли. Просто сигнал.
— Нет. А что?
— Да… история. — Маша присела на свободный стул. — Ты же знаешь, после вас она быстро нашла другого. Бизнесмена какого-то, с деньгами. Он её прямо на руках носил, всё, что хотела. Она сияла, конечно. Потом они поженились. Роскошная свадьба, вся на его деньги, само собой.
Я кивнул, представляя.
— А потом… — Маша вздохнула. — А потом оказалось, что этот её бизнесмен — не совсем бизнесмен. И деньги были не совсем его. Он был замешан в каких-то тёмных аферах, брал огромные кредиты, крутил пирамиды. В общем, всё вскрылось. Полгода назад. Его арестовали. Счета арестовали. Всё имущество описали. Вика… она же на всё его имя жила. Квартира, машина, даже её драгоценности — всё было куплено на его средства, которые теперь считаются преступно нажитыми. Всё отняли.
Я молчал.
— Она сейчас, — Маша понизила голос, — живёт у своей тётки в пригороде, в старой хрущёвке. Работает продавщицей в магазине косметики. Пытается отсудить хоть что-то, но… шансов нет. Все от неё отвернулись. Те, кого она «угощала» за счёт того мужа, теперь делают вид, что не знают её. Она постарела, Сергей. Очень. И всё время говорит одно: «Я же ему доверяла. Как он мог со мной так поступить?»
Я посмотрел в окно. Шёл мелкий, противный дождь. Я представил её за прилавком, в белом халате, предлагающую духи счастливым женщинам. Представил её вечером в чужой, тесной кухне. И не почувствовал радости. Не почувствовал торжества. Во мне не было ни капли злорадства. Была какая-то огромная, всеобъёмлющая печаль. И странное, тихое облегчение. Как будто последний кусок пазла наконец встал на место с глухим, негромким щелчком.
Колесо сделало полный оборот. Карма. Не мистическая, а самая что ни на есть реалистичная. Она искала «настоящего мужчину», который будет её полностью содержать, который станет её «добытчиком». И она его нашла. Просто добыча оказалась краденой, а добытчик — вором. Её система ценностей, её жёсткая, ненасытная логика привели её ровно туда, куда и должны были привести — в финансовую и эмоциональную катастрофу. Она стала заложником своего же требования.
— Жалко её, — честно сказал я Маше.
Та взглянула на меня с удивлением.
— После всего, что она…
— Не за неё жалко, — перебил я. — А за ту… за того человека, который в неё верил когда-то. Ему жалко. Всё это могло бы сложиться иначе. Но не сложилось.
Мы помолчали.
— Я рад, что у тебя всё хорошо, — наконец сказала Маша и ушла к своему столику.
Я допил кофе, расплатился (за себя) и вышел на улицу. Дождь почти прекратился. Я вдохнул влажный, прохладный воздух. И впервые за долгое время почувствовал не пустоту, а просто… мир. Тишину. Отсутствие долга, обязательств, необходимости кем-то быть. Я был просто собой. Седоватым, с небольшим брюшком, с неидеальной жизнью. Но своим. Полностью своим.
Эта история закончилась. Не счастливым концом, а просто — концом. И это уже много.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. Перечитываю сейчас и думаю — а ведь всё начиналось с какой-то ерунды, с желания просто казаться лучше в её глазах. А как думаешь ты: в какой именно момент эта «ерунда» перестала быть мелочью и превратилась в систему, из которой уже нельзя было выйти без потерь? Где была та самая точка невозврата, после которой уже поздно было что-то менять? Интересно твоё мнение.