Мне сорок один год. Я пишу это, сидя на кухне в своей квартире, которую снимаю уже третий год. За окном – серый питерский рассвет, небо цвета мокрого асфальта. В чашке остывает чай, который я забываю пить. Руки всё ещё иногда дрожат. Словно от холода. Но в квартире тепло.
Всё началось с дождя. Кажется, так и надо. Банально, как в плохом сериале. Три года назад, осенью, я выбегала из офиса, понимая, что забыла зонт. Опять. Мне было тридцать восемь, я работала менеджером проектов в маленькой дизайн-студии. Работа была нервной, но любимой. Жизнь – ровной, предсказуемой и… пустой. Как чистый лист, на котором ты боишься сделать первый штрих, чтобы не испортить. После развода с Андреем прошло пять лет. Пять лет тишины, которая из умиротворяющей постепенно стала звенящей. Друзья обзавелись семьями, детьми, дачами. А я – новыми навыками в Excel и легкой, почти незаметной привычкой выпивать по бокалу вина в одиночестве, просто чтобы услышать хоть какой-то звук в квартире, кроме гудения холодильника.
И вот этот дождь. Ливень, стеной. Я прижалась к стене здания, тупо глядя на потоки воды. И услышала сзади:
– Похоже, нас судьба свела в одинаково идиотской ситуации.
Я обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и улыбался. Не той натянутой улыбкой незнакомца, а какой-то… заразительной. Глаза смеялись. Лет ему было на вид около пятидесяти, седина висков была элегантной, не старящей. Выглядел… уверенным. Твердо стоящим на земле. Таким, у кого в кармане всегда есть запасной план и, возможно, даже запасной зонт, который он просто забыл сегодня.
– Судьба или наша общая забывчивость, – пробормотала я, чувствуя себя нелепо – мокрые волосы лепились к щекам, макияж, наверное, поплыл.
– Давайте назовем это судьбой, – сказал он. – Так романтичнее. Я Сергей.
– Марина.
Так началось.
Сергей оказался не просто случайным попутчиком под дождем. Он был как глоток крепкого, согревающего напитка после долгого поста. Он заведовал отделом в крупной IT-компании, много путешествовал, читал книги, о которых я только слышала, и умел рассказывать истории так, что ты забывал, где находишься. Он нашел мне такси в тот день, взял номер телефона «на всякий случай, если снова попадете под дождь без зонта» и написал вечером. Не банальное «привет как дела», а смешное наблюдение о своем коллеге, который носил носки разного цвета. Я рассмеялась в голос, одиноко сидя на кухне. Это было приятно.
Он втерся в мою жизнь нежно и настойчиво. Как кошка, которая сама решила, что теперь живет у вас. Цветы не по праздникам, а просто потому что «увидел и вспомнил о твоих глазах». Книга, которую я случайно обмолвилась, что хочу прочитать. Поход в странный, полуподвальный джаз-клуб, о котором я не знала. Он был остроумен. Невероятно остроумен. Его шутки были филигранными, легкими, они щекотали, а не били. Он смеялся над абсурдом жизни, над бюрократией, над пафосными людьми. Со мной он был галантен, внимателен. Слушал. Казалось, что слушал по-настоящему. После лет одиночества и чувства, что я стала невидимой для мира, это было опьяняюще.
Мы стали встречаться. Не просто «ходить на свидания», а строить что-то. Он говорил о будущем. Сначала осторожно: «Вот здорово было бы поехать в Испанию вместе весной». Потом конкретнее: «На кухне в твоей квартире нужно переделать освещение, оно тебя старит». И наконец: «Знаешь, я смотрю на тебя и понимаю, что наконец-то нашел того человека, с которым не страшно».
Страшно было мне. Я боялась спугнуть это счастье. Боялась показаться недостаточно умной, интересной, красивой. В тридцать восемь лет, простите, уже не чувствуешь себя юной богиней. Тело начинает жить своей тихой, предательской жизнью: где-то появляется целлюлит, где-то морщинка, которая не разглаживается после сна. Я ловила себя на том, что перед встречами с Сергеем проводила перед зеркалом на десять минут дольше, тщательнее выбирала слова в разговоре. Он же был таким… безупречным. Или таким казался.
Первая шутка, которая кольнула, была, кажется, про мой суп.
Мы сидели у него дома (шикарная трехкомнатная квартира в центре с видом на соборы), и я, стараясь быть образцовой гостьей, вызвалась приготовить ужин. Сделала тыквенный крем-суп, рецепт из моего проверенного блога.
– Ну что, шеф-повар, что сегодня в меню? – обнял он меня сзади, пока я размешивала суп.
– Сюрприз, – улыбнулась я.
Он попробовал, задумался. Сделал глоток вина.
– Вкусно. Напоминает детство. А именно – тыквенную кашу в детсаду. Только ту был комок манки, а здесь – имбирь. Прогресс налицо.
Я засмеялась тогда. Немного натянуто, но засмеялась. «Детсад»… ну, ладно. Он же похвалил, в целом.
Потом были шутки про мою новую стрижку («О, классический „под мальчика“ для тех, кто опоздал на работу к парикмахеру? Смело!»), про мою попытку начать бегать по утрам («Видел тебя в парке. Героически. Напоминала раненую газель, которая пытается угнаться за стаей гепардов»), про мои «милые попытки» разбираться в его работе («Ты так трогательно говоришь „интерфейс“ и „бэкенд“, словно это имена домашних питомцев»).
Каждый раз это была улыбка, легкий тон, взгляд «я же шучу, дурочка». И каждый раз я чувствовала маленький, точечный укол куда-то под ребра. Но тут же включался внутренний оправдательный комитет: «Да он просто остряк!», «Тебе надо быть менее восприимчивой», «Это же и правда смешно, надо уметь смеяться над собой!». А главное – после этих шуток следовала ласка. Обнимет, поцелует в макушку, скажет: «Ты у меня такая единственная». И я тонула в этой ласке, как в теплой ванне, забывая о крошечных уколах.
Но уколы становились чаще. Иголка – толще.
Он начал шутить про мой возраст. Сначала беззлобно.
– Мариш, не гонись за автобусом, тебе уже не восемнадцать, сердце пощади, – кричал он мне вдогонку, когда я пыталась успеть на маршрутку.
Потом… конкретнее.
Мы выбирали вино в магазине. Я потянулась за бутылкой розового.
– О, – сказал он громко, так что кассирша подняла глаза. – Розовое? Это тебе, наверное, кажется, что ты все еще студентка на пикнике? В твои годы уже пора переходить на благородные красные. Для кровообращения.
«В твои годы». Фраза повисла в воздухе, тяжелая, как свинец. Мне стало физически жарко. Я положила бутылку на место, взяла первое попавшееся красное. Он одобрительно похлопал меня по плечу: «Умница, учится быстро».
Дома я плакала в ванной. Тихо, чтобы он не услышал. А потом вышла, с опухшими глазами, и он, увидев меня, вздохнул театрально:
– Опять? Неужели ты шуток не понимаешь? Какая ты обидчивая, прямо как подросток. Или наоборот – как старушка, которую всё задевает.
Это было ключевое. Фраза-манипуляция, которая перекрывала кислород любой моей обиде. «Неужели ты шуток не понимаешь?» После нее я сама начинала чувствовать себя неадекватной, глупой, скучной занудой, которая все воспринимает в лоб. Я извинялась. Представляете? Я извинялась за то, что мне было больно.
А потом… потом началось про «ничего не стоишь». Это всегда было завуалировано. В шутку.
Я получила премию на работе. Небольшую, но приятную. Рассказала ему, сияя.
– О, – сказал он, не отрываясь от своего ноутбука. – Теперь, наверное, наконец-то купишь себе то нормальное зимнее пальто? А то ходишь в этой своей куртке-пуховике, как студентка-первокурсница из общежития. Хотя… с премией-то разобрались быстро. На что потратила?
– Хотела отложить на поездку, – пролепетала я.
– Ага, отложила. В своем воображении. Знаю я эти твои «отложить». Лучше бы вложила в курсы английского. А то мы с тобой за границей – как немые. Ты мне все пальцем показываешь, что хочешь. Смех, да и только.
Сияние внутри погасло. Словно кто-то вылил на него ведро ледяной воды. Пальто… курсы… «смех, да и только».
Я пыталась говорить. Один раз, позже, набравшись духа, я сказала, сидя за ужином:
– Сергей, знаешь, иногда твои шутки… они немного ранят.
Он отложил вилку, посмотрел на меня с таким искренним, неподдельным удивлением, что я усомнилась в реальности своих чувств.
– Ранят? Марина, дорогая, да я же тебя обожаю! Я над тобой не смеюсь, я с тобой смеюсь! Ты что, не отличаешь? Жизнь – тяжелая штука, если все воспринимать всерьез, можно с ума сойти. Я просто пытаюсь тебя расшевелить, добавить перчинки. Ты же иногда такая… серая. Без меня ты бы совсем в этой своей рутине заплесневела.
«Серая». «Заплесневела». И опять – «я же тебя обожаю». Это был замкнутый круг. Боль – оправдание – крошка ласки. И снова по кругу.
Изоляция произошла почти незаметно. Он мягко, с юморком, отговорил меня от встречи с подругами («Опять будете три фурии обсуждать мужей и начальников? Лучше ко мне приезжай, я научу тебя играть в покер»). Покритиковал мою сестру («Вечно она ноет про деньги. Не порть себе настроение»). Постепенно мой мир сузился до размеров его квартиры. Мои интересы стали «наивными», моя работа – «сизифовым трудом за копейки», мои мечты – «детскими фантазиями».
А потом была кульминация. Тихая, ледяная. Никакого крика.
Моя мама попала в больницу. Не критично, гипертонический криз, но нужно было быть с ней, возить передачи, решать вопросы. Я была на грани паники, чувствовала себя ужасной дочерью, потому что в последнее время меньше звонила – Сергей говорил, что мама «манипулирует мной через болезни». Я сорвалась с работы, примчалась к нему. Мне нужна была поддержка. Хоть капля.
Он работал. Я, заплаканная, начала говорить про маму, про больницу, про то, что боюсь.
Он поднял глаза от монитора. Взгляд был не раздраженным, а… усталым. Скучающим.
– Марина, – сказал он мягко. – Успокойся. Твоя мать – женщина крепкая. Дотянет до девяноста, не сомневаюсь. И хватит уже истерить. Это не решает проблем.
– Я не истерю, мне страшно! – вырвалось у меня, голос дрожал.
– Страшно? – он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. – Знаешь, что действительно страшно? Тратить свою жизнь на ожидание апокалипсиса, который не наступит. Ты уже не девочка. Пора бы научиться контролировать свои эмоции. И вообще… – он сделал небольшую паузу, наслаждаясь моментом, – у тебя и своих-то проблем хватает. На работе твоей вот-вот сокращения начнутся, я слышал. А с твоей-то «профессиональной гибкостью»… – он усмехнулся, – первая кандидатка на выход. Так что о себе думай. Хотя о чем это я? Думать – это не твой конек.
Он повернулся к монитору, давая понять, что разговор окончен. В его голосе не было злобы. Была констатация. Как если бы он говорил: «На улице дождь». Абсолютная, беспримесная правда его мнения о мне.
И в этот момент что-то щелкнуло. Не громко. Тихо. Как лопнувшая струна. Внутри воцарилась мертвая, леденящая тишина. Я перестала плакать. Перестала дышать, казалось. Я смотрела на его профиль, освещенный синим светом экрана, на знакомые морщинки у глаз, которые прежде казались мне мудрыми. И не чувствовала ничего. Ни боли, ни обиды. Пустота.
Я встала. Беззвучно. Он даже не обернулся.
– Я пойду, – сказала я ровным, чужим голосом.
– Угу, – буркнул он, щелкая мышкой. – Выспись. Завтра будешь адекватнее.
Я вышла. Не в свою съемную квартиру, а просто шла по улице. Дождь был, как в день нашей встречи. Но я его не чувствовала. Я шла несколько часов, пока ноги не свело от холода и усталости. Купила в первом попавшемся круглосуточном магазине бутылку воды, села на мокрую скамейку у закрытого фонтана и просто сидела. Сознание, как раненый зверь, начало медленно выползать из шока. И понесло волной. Не истерику, нет. Осознание. Я увидела всё. Каждую шутку-укол, каждое уничижительное «ласковое» слово, каждую микроскопическую трещину в своем самоуважении, которые он так заботливо проделывал все это время. Я сидела на скамейке под дождем в три часа ночи, тридцативосьмилетняя женщина, и понимала, что меня… стерли. Подчистили, как ластиком. Оставили бледный, дрожащий контур.
Отвыкание было адским. Нелинейным. Это не был красивый уход с хлопком дверью. Это были недели апатии, когда я брала больничный и лежала лицом к стене, не в силах встать, чтобы поесть. Это были звонки подруге Лене в три ночи, когда я рыдала в трубку: «А он же говорил, что любит… как же так?» Это были срывы, когда я набирала его номер и бросала трубку, не дождавшись гудка. Это была навязчивая мысль: «А может, он прав? Может, я и правда серая, обидчивая, ничего не стою?»
Меня спасали мелкие, бытовые вещи. Вернее, одна – моя кошка, Муся, которую я взяла из приюта за год до встречи с Сергеем. Она, толстая, рыжая, нелюдимая ко всем, кроме меня, приходила, тыкалась мокрым носом в щеку, требовала еды. Ради нее надо было вставать. Надо было открывать банку с кормом, чистить лоток. Это был минимум, но это был якорь.
Потом появились другие якоря. Мама, вышедшая из больницы, которая, не задавая лишних вопросов, привезла суп в контейнерах. Подруга Лена, которая пришла с бутылкой вина и просто слушала. Психолог, на первый сеанс к которому я записалась, дрожащими пальцами набирая номер – стыд был дикий, ведь «нормальные люди сами разбираются со своими проблемами». Но я пошла.
Возвращение к себе было медленным, как отогревание после долгого ледяного плавания. Я заново училась чувствовать вкус еды. Не просто поглощать ее, а чувствовать: «Этот помидор сладкий. Этот хлеб хрустит». Училась радоваться солнцу на подоконнике, просто так. Купила себе то самое розовое вино и выпила его одна, под глупый романтический сериал. И не умерла от стыда.
Работа… да, сокращения были. И я попала под них. Но к тому моменту во мне уже пророс крошечный, но крепкий росток злости. Не истеричной, а холодной. Я села, переписала резюме, разослала. Нашла новую работу. Не такую престижную, менее оплачиваемую, но… без токсичного шефа и с адекватным коллективом. Шаг за шагом.
Прошло почти три года.
А вчера я увидела его. Вернее, не его, а новость. Случайно, в ленте одноклассника, которого мы когда-то знали оба. Скриншот поста из какой-то бизнес-паблики. «Крах амбиций: бывший топ-менеджер «СтарТек» С. Морозов объявлен банкротом. Причиной называют ряд неудачных, авантюрных вложений и судебные иски от бывших партнеров…»
К статье была прикреплена старая фотография. Он на какой-то конференции, улыбается той самой, уверенной улыбкой. Но сейчас она выглядела маской. Я прочитала текст. Подробно. Оказывается, он давно играл в опасные игры, брал кредиты, вкладывался в сомнительные стартапы, кичился своими связями. И все это рухнуло. В пух и прах. Квартиру в центре, говорят, уже забрали за долги. Жена (оказывается, он женился через полгода после нашего расставания на какой-то молодой дизайнерше) подала на развод. Партнеры от него отвернулись. Остался он – пятидесяти с лишним лет, с испорченной кредитной историей, репутацией пустого хвастуна и… ни с чем.
Я закрыла вкладку. Сидела долго. Ожидала триумфа. Злорадства. Ожидала захотеть крикнуть: «Так тебе!»
Но пришло другое чувство. Глубокая, бездонная печаль. И облегчение. Не за себя даже. А за некую справедливость мироустройства. Его падение не было случайностью. Оно было прямым следствием. Следствием его высокомерия, его веры в свою неуязвимость, его циничного убеждения, что все вокруг – лохи, над которыми можно остроумно пошутить, а потом обвести вокруг пальца. Он шутил так, что было больно другим. А в итоге жизнь пошутила над ним. И ему, наверное, тоже было больно. Не знаю. И не хочу знать.
Это было окончательное закрытие гештальта. Последний щелчок. Я посмотрела на свою кухню: на кружку с кошками, которую купила просто потому что понравилась, на цветок на подоконнике, который я не забываю поливать, на открытый ноутбук с черновиком статьи для нового проекта. На свою жизнь. Неидеальную, немного одинокую, но СВОЮ. Без едких комментариев. Без шуток, от которых сжимается желудок.
Я встала, налила свежего чая. Муся, проснувшись, потянулась и мурлыкнула. За окном серый рассвет постепенно разбавлялся желтым светом фонарей, которые вот-вот должны погаснуть. Скоро начнется обычный день. Мой день.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты? В какой именно момент, с какой фразы или шутки, мне нужно было остановиться и сказать себе: «Все, хватит. Это уже не смешно»?