Меня зовут Сергей Николаевич. Мне пятьдесят девять лет. И три месяца. Три месяца, которые прошли с того самого разговора, который перевернул мое одинокое существование с ног на голову. А потом вернул на место, но что-то внутри все равно осталось сдвинутым, трещинкой на ребре, которую не видно, но которая ноет при перемене погоды.
Сейчас я сижу на своей веранде. Тот самый веранда, из-за которой все и вышло. Нет, не так. Не из-за веранды. Из-за нее. Ирины. Веранда здесь ни при чем. Она просто стоит, старая, деревянная, скрипит половицами, пахнет солнцем, нагретым деревом и запахом скошенной травы, которую я сегодня утром все-таки заставил себя выкосить. А она… она где-то там, в городе. В своей жизни. Которая, как выяснилось, не имеет ко мне никакого отношения. Вопреки всем ее словам, взглядам, прикосновениям.
Историю нужно начинать с начала. А начало было самым обычным, таким унылым и предсказуемым, что сейчас, оглядываясь назад, я почти понимаю, почему так легко клюнул. Одиночество – страшная штука. Особенно в моем возрасте. Особенно когда дети выросли, разъехались, обзавелись своими семьями и проблемами. Звонят по воскресеньям, голоса вежливые, немного торопливые: «Пап, как ты? Все хорошо? Да-да, передаем привет. У нас все суматоха». И кладут трубку. А ты остаешься в тишине своей трешки на окраине города или здесь, на даче. И тишина эта густая, как холодец, ее можно резать ножом.
Жена, Таня, умерла семь лет назад. Рак. Все было быстро и безжалостно. С тех пор я как будто дрейфую. Работа – я инженер-проектировщик в полумертвом НИИ – давно превратилась в рутину ожидания пенсии. Друзья… друзья потихоньку тоже отваливаются: у кого внуки, у кого болячки, у кого просто силы закончились на общение. Вечера у телевизора с тарелкой пельменей. Выходные – на даче. Шесть соток, старый щитовой домик, который я за двадцать лет почти своими руками превратил в нечто уютное и живое. Дача – мое главное дело, моя отдушина, мой смысл. Я там каждую яблоню сажал, каждый куст смородины. Там каждое бревно помнит Танины руки, наш смех, шашлыки, когда дети были маленькие и бегали босиком по траве. Это не просто участок. Это вся моя жизнь, выстроенная в хронологическом порядке: от молодого дерна до старой, но еще плодоносящей груши.
И вот в эту тихую, застоявшуюся воду бухнулась она. Ирина.
Мы познакомились в поликлинике. Банально, да? Очередь к терапевту, тянется скучно. Она стояла впереди меня, разговаривала по телефону, и я невольно слушал. Голос у нее был такой… не острый, нет. Теплый, грудной, с легкой хрипотцой, как у актрис в старых фильмах. Она говорила с кем-то из подруг, смеялась, и смех был искренним, заразительным. Обернулась случайно, ловя мой взгляд – уронила карточку. Я поднял. «Ой, спасибо вам, – сказала она, улыбаясь. И глаза у нее были светлые, серо-зеленые, с такими лучиками вокруг. – Совсем уже из рук все валится». И как-то само собой завязался разговор. О врачах, о здоровье, о том, как все дорого и грустно.
Оказалось, мы живем в одном районе. Оказалось, она тоже одна – муж давно ушел к молодой, дети в другом городе. Оказалось, она работает бухгалтером в небольшой фирме и тоже считает дни до пенсии, но как-то без моего уныния, а с иронией. «Держусь, Сергей Николаевич, как могу. Надоело, конечно, но куда деваться? Надоело одной-то особенно».
Мы вышли из поликлиники почти одновременно. Она предложила: «Может, чаю выпьем? В кафешке через дорогу? А то как-то… тоскливо после больничных стен». Я, конечно, согласился. Неловко, внутренне смущаясь. Когда последний раз я пил чай с незнакомой женщиной? Да и с знакомой тоже…
Она оказалась удивительно легкой в общении. Не навязчивой, нет. Она слушала. Интересовалась. Спрашивала про мою работу, про дачу. И делала это так, будто ей действительно было любопытно. Не формально, а вникая в детали. «А что, правда, огурцы в теплице уже в мае можно? А как вы боретесь с фитофторой? Ой, вы сами баню ставили? Да вы мастер на все руки!»
Я расплывался. Таял. Как сугроб под первым весенним солнцем. Мне было пятьдесят девять, а чувствовал я себя пацаном, который старается блеснуть познаниями перед симпатичной одноклассницей. Мы просидели два часа. Прощаясь, она как бы невзначай сказала: «Как приятно было поболтать. А то кругом одни озабоченные лица. Вы, я смотрю, человек с душой. Редкость». И дала номер телефтера. «Если что – звоните. Поболтаем. А то скучно одной».
Я шел домой и свистел. Честное слово, свистел старую песню «Куда уходит детство». На душе было светло и глупо.
Позвонил я через неделю. Не мог выдержать. Сидел, смотрел на номер в записной книжке, набирал, сбрасывал. В конце концов, набрал. Она ответила сразу, будто ждала. «Сергей Николаевич! Я так рада! Думала, вы забыли». Голос ее звучал по-домашнему уютно, будто мы знакомы сто лет.
Мы стали встречаться. Сначала так, осторожно: кино, прогулки в парке. Потом она пришла ко мне домой. Сказала, что хочет посмотреть, как живет такой самостоятельный мужчина. Осмотрела мою квартиру, похвалила за чистоту (я вылизал все до блеска за два дня), покривила носом над обстановкой: «Ну, чисто мужское жилище, конечно. Ничего лишнего. Но уютно». Сварила суп. Вкусный, наваристый, совсем не такой, как у меня. И убрала на кухне. Быстро, ловко, как будто она тут всегда это делала.
Я смотрел на ее спину, склонившуюся над раковиной, и чувствовал что-то давно забытое. Не страсть даже. А просто… тепло. Присутствие другого человека. Звук чужого дыхания в комнатах, которые слишком долго молчали.
Потом она в первый раз поехала со мной на дачу. Это был ключевой момент. Я волновался, как юноша. Весь путь в электричке (она наотрез отказалась ехать на моей старой «Ладе», сказала, что боится) я показывал ей места за окном, рассказывал истории. Она смотрела на меня этими своими лучистыми глазами и кивала.
А когда мы пришли, когда она обошла весь участок, зашла в дом, на веранду, вздохнула полной грудью… У меня сердце екнуло. Она сказала: «Сергей… Какая красота. Какая тишина. И какой труд. Я чувствую, это место… оно живое. Оно пропитано твоей любовью». И подошла, обняла меня. Нежно, по-домашнему. Я стоял, как истукан, и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг.
С той поездки все изменилось. Она стала частью моей жизни. Приезжала ко мне, я – к ней. Мы готовили вместе, смотрели сериалы, просто разговаривали. Она рассказывала о себе. История была грустная: муж-ловелас, промотавший часть их общих денег, сын, который живет в Питере и почти не звонит, тяжелая работа. Я чувствовал себя защитником. Нужным. Она часто говорила: «С тобой так спокойно, Сережа. Я наконец-то могу расслабиться. Я так устала быть сильной одной».
А еще она говорила о будущем. Наше общее будущее. Сначала намеками. «Вот если бы мы жили вместе, я бы каждый день такие пироги пекла». Потом конкретнее. «Мне надоело снимать эту квартиру, хозяева нервные. Мечтаю о своем уголке». Взгляд при этом бросала на меня, будто проверяя реакцию.
Я был на седьмом небе. Голова шла кругом. После семи лет одиночества, после ощущения, что жизнь закончилась и осталось только доживать, мне предложили новый сценарий. С любящей, заботливой, красивой женщиной. Да, ей было пятьдесят три, но выглядела она на сорок пять, держалась молодцевато, одевалась со вкусом. Я ловил на себе завистливые взгляды соседей-мужчин у подъезда. Чувствовал себя победителем.
Мы начали строить планы. Она предлагала продать мою трешку и ее однокомнатную, купить просторную двушку в новом районе. Я соглашался. Мне было все равно, лишь бы с ней. Дача… про дачу она говорила с придыханием: «Это будет наша отдушина, Сережа. Я буду там клумбы разбивать, ты – грядки. Будем принимать гостей, детей, внуков». У меня на глазах стояли слезы от умиления. Картина была слишком идеальной.
Первая трещинка появилась месяца через три после знакомства. Мелочь. Мы сидели у нее на кухне, пили чай. Зашел разговор о финансах. Она вздохнула: «Вот вы, мужчины, не думаете о завтрашнем дне. А женщине в нашем возрасте страшно. Никакой уверенности. Работа есть работа – могут и сократить. А потом на что жить? На одну пенсию?» Я потяпал ее по руке, сказал: «Не волнуйся, Ирочка. Я же с тобой». Она посмотрела на меня серьезно. «Слово – словом, Сережа. А жизнь – жизнью. Нужна гарантия. Хоть какая-то».
Я не придал значения. Подумал – женская тревожность. Успокоил, как мог.
Потом был эпизод с моей дочерью. Катя приехала неожиданно с внуком. Я, конечно, обрадовался, позвал Ирину познакомиться. Встреча прошла… холодно. Ирина была подчеркнуто вежлива, но как-то отстраненно. Катя, обычно открытая, сжалась. После их отъезда Ирина сказала: «Дочка-то у тебя… самостоятельная. Наверное, наследство уже на твою квартиру с дачей считает». Я оторопел. «Что ты, Ира! Катя вообще не такая!» Она усмехнулась: «Все они такие, родненький. Поверь моему опыту. Кровь – не вода. За деньгами все побегут в первую очередь».
Мне стало неприятно. Но я списал на ее старые обиды на бывшего мужа и его родню. Объяснил себе: она просто хочет защитить меня, нашу будущую семью.
Она стала чаще бывать на даче. Приезжала одна, когда я был на работе. Говорила: «Хочу прибраться, приготовить тебе сюрприз к выходным». Я радовался. Приезжал – дом сиял, пахло пирогами. Она делала все качественно, с любовью, как мне казалось. Как-то раз я заметил, что она переставила некоторые инструменты в сарае. «Зачем?» – спросил я. «А чтобы удобнее было, – ответила она. – Я же здесь теперь хозяйничаю, мне знать». Фраза «я здесь теперь хозяйничаю» прозвучала гордо. Мне опять понравилось.
Лето было на пике. Мы провели на даче несколько прекрасных выходных. Грили шашлыки, загорали в шезлонгах, которые она купила, вечерами сидели на веранде, пили вино. Она говорила о свадьбе. Не напрямую, а так: «Вот если бы мы расписались, я бы чувствовала себя полноправной хозяйкой. А то как-то неловко… в гостях у тебя, что ли». Я соглашался. Мы даже начали выбирать дату. Хотели осенью, тихо, в узком кругу.
И вот настал тот вечер. Последний теплый вечер сентября. Мы сидели на той самой веранде. Укутались в один плед. Пила она, я – чай. Было тихо, только сверчки трещали в траве. Я чувствовал себя абсолютно счастливым. Говорил о том, как поставим тут печку-камин, чтобы и зимой можно было приезжать. Она молчала, что-то обдумывая.
Потом вздохнула. Глубоко. И сказала то, что перечеркнуло все.
«Сережа, я хочу поговорить о серьезном. О нашем будущем».
«Говори, Ирочка. Я слушаю».
«Ты знаешь, я тебя очень люблю. И хочу быть с тобой до конца. Но я… я боюсь. Я уже один раз обожглась. Осталась ни с чем. Мне пятьдесят три. У меня нет своего жилья, нет сбережений. Если что… я окажусь на улице».
У меня похолодело внутри. «Если что» – что это значит? Но я прогнал дурные мысли. «Ира, что ты. Мы же будем вместе. Я о тебе позабочусь. Мы же продадим квартиры, купим общую…»
Она перебила. Голос ее стал ровным, деловым, без привычной теплоты. «Квартира – это одно. Но есть еще дача. Это твое главное достояние, я вижу. И я ее тоже полюбила. Но она – твоя. Официально. И если мы распишемся, она войдет в общее имущество. Но это… этого мало».
Я не понимал. «Чего мало?»
«Я хочу уверенности, Сережа. Полной. Чтобы знать, что этот кусочек земли, этот дом – мой дом. Наш общий, но в первую очередь – мой тыл. Чтобы даже в голову не приходили дурные мысли».
«Какие мысли?» – проронил я, и голос мой прозвучал слабо.
«Да любые! – она вдруг вспыхнула, но сразу же взяла себя в руки. – Ты не обижайся, дорогой. Это не к тебе. Это жизнь такая. Женщина должна быть защищена. Поэтому… я выйду за тебя. С огромной радостью. Но только при одном условии».
Она сделала паузу, посмотрела на меня своими лучистыми глазами. А в них теперь не было тепла. Был расчет. Чистый, как стекло.
«Оформи на меня дачу. Дарственную. Прямо перед свадьбой. Чтобы это было мое имущество. Мое. Тогда я буду спокойна. Тогда я буду знать, что ты меня любишь по-настоящему, а не на словах. И что завтрашний день у нас есть».
Тишина повисла густая, звонкая. Сверчки будто умолкли. Я слышал только стук собственного сердца в ушах. Глухой, тяжелый.
«Ты… что?» – смог выдавить я.
«Я сказала все четко, Сережа. Это не прихоть. Это необходимость. Для моего душевного спокойствия. Для нашей крепкой семьи. Ты же хочешь, чтобы я была счастлива? Чтобы я не тряслась за завтра?»
Я отодвинулся от нее. Плед сполз на пол. Мне было холодно, хотя вечер был теплым.
«Ирина… это моя дача. Я ее тридцать лет строил… Здесь вся моя жизнь. Память о Тане… Дети выросли здесь…»
Она махнула рукой, раздраженно. «Ой, перестань, Сережа! Какая Таня? Ее же нет! А дети – у них свои жизни. Им это не нужно. А нам – нужно. Нам нужен крепкий фундамент. На доверии далеко не уедешь. Доверие – оно нынче дешевое. А бумага – вот она, надежная».
Я смотрел на ее лицо. Милое, знакомое, любимое лицо. И не узнавал его. Черты были те же, но выражение… Чужое. Твердое. Жадное.
«Ты серьезно?» – спросил я тихо.
«Абсолютно. Без этого никакой свадьбы. Я не могу идти на такой риск. Я уже не девочка. Понимаешь?»
Я понимал. Наконец-то я все понял. Понял ее теплые взгляды, заботу, разговоры о будущем. Понял интерес к даче, перестановку инструментов, желание «хозяйничать». Это был не порыв души. Это была рекогносцировка. Оценка активов.
Меня тошнило. Буквально. Горло сжал ком.
«Нет, – сказал я. Просто и тихо. – Нет, Ирина. Я не оформлю на тебя дачу. Никогда».
Она поморщилась, будто унюхала что-то неприятное. «Ну вот. Как я и думала. Слова, слова. А когда дело доходит до дела… Ты меня не любишь. Ты просто хочешь себе бесплатную домработницу и сиделку на старость».
«Это не про любовь, – сказал я, и голос мой окреп. – Это про здравый смысл. Ты просишь у меня не кольцо. Ты просишь у меня мою жизнь. Всю, без остатка. И гарантируешь взамен только себя. Это не честно».
«А что честно? – вспылила она. – Чтобы я в твои годы работала над нашим бытом, а потом, если ты возьмешь да умрешь, твои дети меня за порог выставили? Нет уж, милый. Я не дура. Или дача – или ничего».
Я встал. Колени дрожали, но я держался. «Значит, ничего».
Она тоже встала. Смотрела на меня с холодным презрением. «Жадный ты старик. И одинокий. И останешься таким. Думаешь, кто-то еще на тебя посмотрит в твои-то годы? Я – последний твой шанс. И ты его про*бываешь из-за клочка земли».
Это «про*бываешь» прозвучало как пощечина. Грубо, по-хамски.
«Уходи, – сказал я. – Сейчас же уходи».
Она что-то еще пробормотала, но я не слушал. Я вышел из дома, на участок, стоял спиной к веранде, смотрел на темный огород. Слышал, как она собирает вещи в доме, как хлопает дверью. Как ее шаги затихают за калиткой.
Потом была тишина. Та самая тишина, к которой я, казалось, привык. Но теперь она была другой. Она была ядовитой. Она была полна эхом ее слов: «жадный старик», «последний шанс», «клочок земли».
Я не спал всю ночь. Сидел на веранде и курил. Бросил семь лет назад, а тут – нате, пачка за вечер. Думал. Крутил в голове все наши встречи, разговоры, улыбки. И видел за каждым жестом – расчет. Видел, как она оценивала: квартира, машина (пусть и старая), дача. Как подбирала ключики к моему одиночеству, к моей усталости. И нашла. Нашла идеальный. Я был идеальной мишенью: одинокий, небогатый, но с имуществом, ноющий о душевной близости и мечтающий о простом женском тепле. И она это тепло симулировала. Виртуозно.
Было стыдно. Дико, до тошноты стыдно. Не перед ней – перед собой. Как же я позволил? Как я, взрослый, видавший виды мужчина, повелся на эту дешевую мелодраму? Ответ был прост: потому что очень хотелось верить. Потому что устал от тишины.
Утром я обнаружил, что она забрала с собой новый электрический чайник, который «подарила» мне на день рождения, и пару полотенец с метками. Мелочно. По-дурацки мелочно. Это окончательно добило. Значит, все действительно было спектаклем. До последней детали.
Дальше начался ад. Не героический, а тихий, бытовой ад отвыкания. Первые дни я был в какой-то прострации. Ходил по даче, трогал вещи, которые она держала в руках, и меня передергивало. Выбросил все, что могло напоминать: ту самую скатерть, на которой мы ужинали, дешевую вазочку, привезенную ею. Не помогло.
Потом пришла злость. Бешеная, слепая. Я представлял, как приду к ней, скажу все, что думаю, может, даже стукну. Но я не пошел. Что это изменит? Только унизит меня еще больше.
Потом – жалость к себе. Я звонил дочери. Не стал вдаваться в подробности, просто сказал: «Расстались. Не сошлись характерами». Катя, умница, все поняла по голосу. Приехала на выходные, привезла внука. Ни о чем не спрашивала. Просто была рядом. Готовила, убирала, болтала о своем. И от этого становилось чуть легче. Я смотрел на них и думал: вот оно. Вот моя настоящая жизнь. А все остальное – морок.
Но ночами было по-прежнему тяжело. Просыпался от того, что во сне снова слышал ее голос: «оформи дачу». И просыпался с таким чувством пустоты и обмана, что хотелось выть.
Шли недели. Я заставлял себя жить. Ходить на работу. Заниматься дачей. Соседи, видя, что я один, звали на шашлыки. Я отнекивался, потом сдался. Сидел с ними, пил, слушал их разговоры о политике, о ремонте, и постепенно, очень медленно, яд начал выходить из меня. Не весь, конечно. Осадок остался. Осторожность. Недоверие.
Прошло три месяца. Я почти пришел в себя. Ну, как пришел… Смирился. Принял как горький урок. И вот, неделю назад, случилось то самое – карма. Та самая, реалистичная и логичная.
Я зашел в нашу районную поликлинику, выбивать очередную справку. В холле увидел нашу общую знакомую, Людмилу Петровну, ту самую, с которой Ирина разговаривала по телефону в день нашего знакомства. Мы поздоровались. Она посмотрела на меня с любопытством. «Сергей Николаевич! А я слышала, вы с нашей Ириной… разбежались?»
Я кивнул, сухо: «Да, не сложилось».
Людмила Петровна, женщина с пухлыми, вечно поджатыми губами и жаждой сплетен, не унималась. «Ох, и не говорите! Она, конечно, баба видная, но… характер. Вы знаете, чем она теперь занимается?»
У меня екнуло сердце. «Чем?»
Людмила Петровна оглянулась и понизила голос, хотя вокруг никого не было. «Да тоже ищет счастья. Только теперь в интернете. На сайтах этих, для зрелых. И, говорят, нашла одного, бизнесмена какого-то. Он ей уже и шубу подарил, и на море возил. А недавно…» Она сделала драматическую паузу. «А недавно он предложил ей переехать к нему на квартиру. А свою – сдать, деньги, мол, в общий бюджет. Она, дурочка, обрадовалась, квартиру свою съемную расторгла, вещи собрала. Приезжает к нему, а там… а там его законная жена, которая две недели в командировке была! И все его «подарки» – женатыми оказались, из общего бюджета. Скандал, крик, милиция… Ее, в чем была, чуть ли не за дверь выставили. Теперь обратно в свою старую квартиру просится, а хозяева уже других жильцов нашли. К подруге на раскладушку переехала, на работу устроилась уборщицей, потому что с бухгалтерии ее выперли – возраст, говорят. Вот так-то».
Я слушал этот поток слов. И не чувствовал радости. Не чувствовал торжества. Было… пусто. И горько. И жалко. Жалко ту глупую, алчную женщину, которая так боялась остаться ни с чем, что в итоге осталась именно ни с чем. Которая так хотела гарантий, что потеряла даже то, что имела. Ее карма сработала безупречно: она сама, своими руками, создала себе ту самую беззащитность, от которой так бежала.
Людмила Петровна выдохнула, удовлетворенная эффектом. «Ну, я побежала, очередь подошла. Вы держитесь, Сергей Николаевич. Вы хороший человек, еще найдете свою судьбу».
Я вышел из поликлиники. Стоял на крыльце, вдыхал холодный осенний воздух. И впервые за три месяца почувствовал… облегчение. Окончательное. Ту трещинку на ребре будто затянуло тонким шрамом. Не болит. Но напоминает.
Она получила по заслугам. Не по моей воле. Просто законы жизни, бумеранга, сработали. Жадность и манипуляция привели ее к унизительному финалу. А я… я остался. Со своей дачей. Со своей тишиной. Своими воспоминаниями – и хорошими, и плохими. Я прошел через огонь стыда и отчаяния и вышел с другой стороны. Не победителем. Просто – живым. И больше не одиноким. Потому что одиночество – это когда не с кем быть собой. А с собой у меня теперь все в порядке.
Я иду к электричке. Домой, в город. Завтра снова на работу. А в выходные – снова сюда. Косить траву, готовить участок к зиме. Жить.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. Просто история одного пожилого человека, который чуть не спутал одиночество с любовью, а любовь – с торговой сделкой. А как думаешь ты? В какой момент, по-твоему, мне нужно было остановиться и сказать «стоп»? Когда она начала говорить о «гарантиях» или гораздо раньше?