Мне пятьдесят. Пишу это и всё ещё не верю, что эти два слова относятся ко мне. В голове-то мне все еще, ну, от силы тридцать пять. А тело... тело напоминает. По утрам, когда колени похрустывают. Или когда в супермаркете пытаешься прочитать мелкий шрифт на этикетке без очков, которых у тебя еще вроде бы и нет, но они уже нужны. Живу один в трехкомнатной хрущевке, доставшейся от родителей. Работаю главным инженером в небольшой проектной конторе. Не Бог весть что, но стабильно. Два раза в год – на Новый год и в августе – езжу на рыбалку с бывшими однокурсниками, Сергеем и Игорем. Пью мало, читаю много, по выходным пытаюсь побороть бардак в квартире и обычно проигрываю. Жизнь как жизнь. Тихая. Предсказуемая. Немного пыльная, как солнечный луч на паркете в гостиной, где стоит папин старый книжный шкаф.
Одиночество? Да нет, что вы. Не то чтобы одиночество. Привычка. Как старая, удобная, но уже потертая на локтях куртка. Иногда, правда, пробирало. Особенно вечерами, когда дела все переделаны, книжка не цепляет, а за стеной у соседей смех, посудный звон, жизнь кипит. Тогда включал телевизор просто для фона, садился на кухне у окна и смотрел в темный квадрат двора, на желтые окна других таких же коробок. И думал: а ведь могло бы быть иначе. Жена ушла десять лет назад, сказала, что задыхается в этой тишине и предсказуемости. Дети, дочка, выросли, живут своей жизнью в другом городе. Звонят по воскресеньям, разговор на пять минут: как дела, все нормально, денег хватает, не болей. И все.
С Ириной познакомились в поликлинике, of all places. Сидели в одной очереди к терапевту. Я – с бумажкой от работы, она – с ярким шарфом на голове и таким видом, будто она здесь совершенно случайно и вообще сейчас должна была лететь в Милан. Она первая заговорила. Пожаловалась на бюрократию, на духоту. У нее был низкий, хрипловатый голос, который сразу врезался в память. И взгляд – острый, оценивающий, но с искоркой какого-то усталого веселья. Мы разговорились. Оказалось, живем в соседних районах. Она – бухгалтер на удаленке, разведена давно. «Отдыхаю от мужчин, – сказала она, смеясь, но в глазах что-то мелькнуло невеселое. – Насобачилась, знаешь ли».
Потом было случайное «а давайте выпьем кофе, раз уж от очереди все равно сбежали». Кофе затянулся на три часа. Она рассказывала, я слушал. Она была... яркой. Не внешне – нет, она была миловидной женщиной под пятьдесят, хорошо сохранившейся. Но энергия от нее исходила какая-то шумная, заполняющая все пространство. Она сыпала анекдотами, историями из жизни, жестко, но метко комментировала общих знакомых (которых, как выяснилось, у нас и не было). Мне было легко. Не нужно было выдавливать из себя слова, бояться пауз. Она их не допускала.
Пригласил ее к себе через неделю. Сказал, что научу готовить свою знаменитую уху (совсем не знаменитую, просто съедобную). Она пришла, осмотрела мою берлогу оценивающе, но без осуждения. «Уютно, – сказала. – Настояще. Не как в этих гламурных конурах, где все для показухи». Это «настояще» меня согрело. Как плед. Мы варили уху, она все норовила добать какой-то «секретный ингредиент» из своей сумочки – то щепотку невесть какой приправы, то каплю коньяку. Смеялись. Было тепло, пахло рыбой, зеленью и ее духами – чем-то сладковатым и стойким.
А потом, уже после ухи, сидели на диване, пили чай, и она, глядя куда-то мимо меня, в стену, сказала:
– А вот с моим бывшим, Володей, мы каждый год ездили в отпуск за границу. Он считал, что экономить на отдыхе – последнее дело.
Я промолчал, просто кивнул. Ну, бывший муж, у всех они есть. У нее – успешный, видимо.
– На Мальдивах были пять раз, – продолжила она, как бы сама себе. – Представляешь? Пять. Белый песок, вода такая, что до души пронимает... Он обожал дайвинг. Я вот боялась, а он нырял с этими баллонами, как рыба.
– Здорово, – выдавил я.
– Да уж, – вздохнула она, и вздох этот был такой... многозначительный. Не то тоска, не то укор. Но не мне же, вроде. Только познакомились.
– А ты где отдыхаешь? – спросила она, поворачиваясь ко мне.
– Ну, на даче у друзей иногда. На рыбалку... – почувствовал себя вдруг убогим школьником, который хвастается новой закладкой для книг, когда у других – айфоны.
Она улыбнулась, снисходительно, и положила руку мне на колено.
– Ничего, дорогой. Главное – компания. С Володей, конечно, было сказочно, но он и зазнайкой стал невероятным. Всегда мне тыкал, мол, это я тебе такую жизнь обеспечил.
Тогда это показалось... милым. Ну, поделилась воспоминаниями. У всех есть прошлое. И это «дорогой» прозвучало так естественно, тепло. Рука на колене весила тяжело и приятно.
Так все и началось. Она вписалась в мою жизнь быстро, как будто всегда тут и была. Приходила, наводила свой порядок (мой ей, естественно, казался верхом хаоса), что-то готовила, болтала без умолку. Мне нравилось. Квартира оживала. Появился запах не пыли и одиночества, а ее духов, жареного лука, иногда – дорогого вина, которое она приносила «для настроения». Секс... секс был островком безумной страсти в этом море размеренности. Она была инициативна, шумна, требовательна. После многих лет тишины это кружило голову.
Но «Володя» стал появляться все чаще. Сначала как эпизодический персонаж из прошлого. Потом – как постоянный фон, как мерило всех вещей.
Мы выбираем в магазине шторы для моей спальни.
– Ну, эти вполне ничего, – говорила она, щурясь. – Хотя с Володей мы брали всегда натуральный лен из Италии. Дорого, зато выглядело – закачаешься. Он никогда на интерьере не экономил. Говорил, дом – лицо хозяина.
Я смотрел на ценник тех «вполне ничегошных» штор и чувствовал, как что-то внутри съеживается. Покупал итальянский лен, втридорога, в кредит. Дом должен быть лицом хозяина.
Готовлю ужин, свой фирменный, как я считал, стейк.
– М-м, неплохо, – пробовала она, делая вид, что смакует. – А Володя обожал стейки из мраморной говядины. Мы их заказывали из специального магазина, знаешь такого, на Петровке? И жарил он их сам, на углях, во дворе нашего загородного дома. У него была своя гриль-зона, с проектом дизайнера, представляешь?
Я ковырял вилкой свой «неплохой» стейк из ближайшего супермаркета. Он вдруг стал на вкус как картон. Купил через месяц мангал, пытался соорудить «зону» на шести дачных сотках. Получилось убого. Она вздыхала.
Поехали на выходные в Санкт-Петербург. Я старался: гостиница в центре, билеты в Мариинку, рестораны.
– Мило, – говорила она, глядя на Исаакиевский собор. – Очень мило. Мы с Володей, правда, предпочитали Европу. В Петербурже он говорил, что слишком пафосно и патриотично. А в Венеции... ой, в Венеции мы просто потеряли счет времени.
Я стоял рядом, втянув голову в плечи, будто от холодного ветра с Невы, хотя был теплый майский вечер. Мое «мило» било по самолюбию больнее, чем прямая критика.
Оправдания находились мгновенно. Сам себе их выдавал, как индульгенции.
«Ну она же не со зла. Просто вспоминает. У нее была другая жизнь».
«Она ценю тебя, просто язык такой. Она же здесь, со мной, а не с тем Володей».
«Я, наверное, и правда слишком просто все делаю. Надо стараться больше. Зарабатывать больше. Быть... лучше».
Я начал влезать в долги. Сначала понемногу – чтобы устроить «не милый», а «сказочный» уикенд. Потом больше – чтобы купить ей шубу («У Володи был принцип – каждые три года новой норкой. Он считал, что женщина должна сиять»). Я сиял только нервами, глядя на счета. Работал больше, брал дополнительные проекты. Возвращался домой выжатый как лимон, а она могла сказать, разглядывая какую-то безделушку в моей квартире: «Ох, у Володи был вкус. Он никогда бы не купил такую безвкусицу. Он меня всему научил».
Самое страшное было даже не в этом. Самое страшное – это мое собственное рабское принятие. Я начал сам спрашивать.
– Ира, а вот Володя в таком случае что делал?
– Ира, а как Володя это решил?
Она рассказывала. С удовольствием. Ее глаза в такие моменты оживали, голос становился теплее. Она погружалась в тот, прежний, блестящий мир, а я сидел рядом, как нищий ученик у ног гуру, и ловил каждое слово. Я думал, что, перенимая его – несуществующего, мифического Володи – опыт, я стану ей нужнее. Стану... достойнее.
Друзья, Сергей и Игорь, заметили.
– Ты чего какой помятый? – спросил как-то Серега на рыбалке, когда я зевнул в десятый раз. – Работа заела?
– Да... нет... женщина у меня появилась.
– О, здорово! – оживился Игорь. – Кто такая?
Я начал рассказывать. Сначала с энтузиазмом. Потом, сам не заметив как, ввернул: «А вот ее бывший муж, он, между прочим, на Мальдивах пять раз был».
Наступила пауза. Сергей переглянулся с Игорем.
– И что? – спросил Игорь нейтрально.
– Да так... – смутился я. – Она просто вспоминает иногда.
– Часто «вспоминает»? – уточнил Сергей, насаживая червя на крючок с каким-то особым тщанием.
– Ну... бывает.
– А ты что, на Мальдивы ее не свозишь? – пошутил Игорь, но шутка была каменной.
– Смешно, – буркнул я. – Не у всех возможности, как у того козла.
И тут же испугался своей злости. Я не имел права злиться на Володю. Володя был эталоном. Я злился на себя. За то, что не Володя.
Домашние ссоры начались с мелочей. Я купил не те духи – «Володя всегда угадывал с ароматом». Я посмотрел не тот фильм – «Володя обожал арт-хаус, а не этот голливудский попкорн». Я молчал за ужином – «С Володей мы могли разговаривать ночи напролет, он был таким интересным собеседником».
Я начал огрызаться.
– Хватит уже про этого Володю! – кричал я, и голос мой, непривычный к крику, срывался на фальцет. – Он такой замечательный, так и вернись к нему!
Она смотрела на меня тогда с таким ледяным, безграничным презрением, что мне хотелось провалиться сквозь землю.
– Успокойся, дорогой. Речь не о нем. Речь о том, что ты мог бы быть лучше. Я же верю в тебя. А ты вместо того, чтобы развиваться, – ревнуешь к теням.
И я верил. Верил, что это ревность. Верил, что я – мелкий, завистливый человек, который не ценит, что такая женщина рядом. Она же «верит в меня». Это ведь много стоит.
Однажды она попросила меня перевести крупную сумму на счет ее сына (от Володи, конечно). «Он стартап запускает, – сказала она. – Володя бы помог, но он сейчас в сложных переговорах, не до того. А мы с тобой ведь семья?»
Слово «семья» ударило прямо в сердце. Семья. Да. Мы же семья.
Я перевел. Последние свои сбережения, отложенные на черный день и на новую машину. Старую «Ладу» уже давно пора было менять.
Через месяц она попросила еще. «Ты же понимаешь, ему нужно помочь выстоять. Володя всегда говорил: или помогай до конца, или не помогай вообще».
Я взял кредит. Под бешеный процент. Не говорил ей.
Кульминация наступила банально. В день моего рождения. Пятьдесят лет. Полвека. Я, честно говоря, ждал какого-то чуда. Не знаю какого. Может, просто чтобы она обняла и сказала: «С днем рождения, любимый. Я рада, что ты есть». Все.
Она пришла с дорогим, огромным букетом и... с плохо скрываемой раздражением.
– Ну, с праздником тебя, – сказала, позволяя себя поцеловать в щеку. – Цветы, держи. У Володи, кстати, была традиция – дарить на дни рождения не цветы, а ювелирку. Он считал, что цветы – это для официанток. Но ты же не Володя, тебе, наверное, нравится.
Букет был тяжелым и холодным. Я поставил его в вазу, руки слегка дрожали.
Мы пошли в ресторан. Тот самый, на Петровке, откуда якобы брали стейки для Володи. Я заказал самое дорогое вино из списка. Она ковыряла салат.
– Знаешь, – сказала она вдруг, отложив вилку. – Мне звонил сегодня адвокат Володи.
У меня замерло сердце. Не от ревности. От какого-то животного, липкого предчувствия.
– И что?
– У него... там, финансовые сложности. Временные. И его новая жена, эта дура, сбежала, забрав половину. – Она говорила со странным, ликующим отзвуком в голосе. – Так вот. Я подумала. Мы же с тобой взрослые люди. И мы – команда. У тебя сейчас как с деньгами?
– Нормально, – соврал я, чувствуя, как под столом холодеют колени.
– Отлично. Значит, сможешь помочь. Мне нужно временно взять у тебя, ну, энную сумму. Чтобы поддержать его. Чтобы он понял, кто его по-настоящему выручит в трудную минуту. Чтобы он вернулся.
Последние три слова повисли в воздухе, как нож, занесенный для удара.
– Что? – выдавил я. Голос был чужим.
– Ну, я же не говорю, что навсегда. Просто... стратегический ход. Он поймет, что я – его судьба. А ты... ты мне так много помог. И поможешь еще. Ты же не хочешь, чтобы я была несчастна?
Я смотрел на нее. На ее прекрасно подведенные глаза, на плотно сжатые губы. На пальцы, нервно теребящие край скатерти. И вдруг увидел ее. Не яркую, шумную, желанную женщину. А уставшую, озлобленную, завистливую даму, которая десять лет цеплялась за призрак «блестящей» жизни и теперь, как утопающий, хваталась за соломинку – за его, Володино, падение, чтобы снова втереться в его мир. А я... я был для нее просто кошельком на ножках. Тренировочной площадкой. Подставкой для ее уязвленного самолюбия.
– Чтобы он вернулся? – повторил я очень тихо. В ушах гудело.
– Ну да! – она даже оживилась. – Представляешь? А ты... ты ведь настоящий друг. Ты поймешь. Ты же хочешь моего счастья?
В этот момент что-то щелкнуло. Не громко. Тихо. Как лопнувшая струна в дальнем углу комнаты. Вся боль, все унижения, вся та ложь, которую я себе рассказывал – все это вдруг обрело четкую, ясную, чудовищную форму.
– Нет, – сказал я.
– Что? – она не поняла.
– Нет, Ирина. Я не хочу твоего счастья с ним. Я не хочу тебе больше ничего давать. И я не «друг». Я – идиот. Которого ты пять лет сравнивала с призраком. Которого ты использовала. Уходи.
Она побледнела. Потом покраснела.
– Ты... ты ревнуешь! Ты не способен на благородство! Ты просто мещанин, который...
– Уходи, – перебил я. Спокойно. Внутри не было ни злости, ни боли. Пустота. Тишина. Та самая, привычная тишина моей квартиры, которая вдруг показалась райской.
Она что-то еще кричала, хлопнула дверью. Я сидел за столом, перед нетронутым стейком, смотрел на свечи и думал, что мне пятьдесят лет, и я только что начал жить. А потом меня вырвало в ресторанном туалете от нервного срыва.
Дальше был ад. Но ад тихий, домашний. Не та драма, которую она, наверное, ожидала. Я просто отключился. Не отвечал на ее звонки (их было сначала много, полных оскорблений, потом – слезных, потом – угрожающих). Поменял замки. Выбросил все, что напоминало о ней: духи, забытую помаду, тот самый итальянский лен на окнах. Подарил шубу сестре. Платил по кредитам. Это было мучительно, унизительно, но в этой финансовой яме была какая-то... честность. Я накосячил. Я расхлебываю.
Дни текли вязко. Я мог часами лежать на диване, глядя в потолок. Плакал. Не от любви – от стыда. От стыда за то, что позволил так с собой обращаться. Звонил Сергею в три ночи, бормотал что-то бессвязное. Он молча слушал, потом говорил: «Держись, старик. Проспись. Завтра будет легче». И завтра иногда действительно было легче. На микрон.
Первым признаком жизни стало то, что я снова почувствовал вкус еды. Просто съел банку тушенки с гречкой, и она показалась божественной. Потом вышел на балкон и долго стоял, слушая, как шумит дождь по крышам. И запах мокрого асфальта показался таким свежим, таким настоящим. Я купил себе новые простыни. Без советов Володи. Просто те, что понравились на ощупь. Это было победа.
Прошел год. Потом еще полгода. Кредиты почти закрыл. Снова поехал на рыбалку. Смеялся над тупым анекдотом Игоря и понимал, что смеюсь искренне. Жизнь потихоньку возвращалась в свои, мои, а не навязанные берега.
И вот, буквально на прошлой неделе, сижу я в той же поликлинике (колени, опять колени). Листаю ленту в телефоне от скуки. И натыкаюсь на пост общего знакомого, какого-то ее приятеля по институту. Фото. Подпись: «Встретил старую знакомую, совсем не изменилась!»
На фото – Ирина. Сидит в каком-то кафе, недорогом, похожем на столовую. Постарела. Сильно. Не в плане морщин, а в выражении лица. Оно стало каким-то... мелким, озлобленным. Рядом с ней – мужчина. Не Володя. Какой-то невзрачный, с усталыми глазами. Они сидят, не смотря друг на друга.
Я машинально открыл комментарии. Там кто-то, видимо, знающий ситуацию, написал: «О, Иришка! Как дела? Слышал, Володя-то твой окончательно разорился и с новой молодой в Сочи смылся, оставив тебя с долгами за тот самый стартап сына? Правда?»
Под этим кто-то ответил (видимо, сам автор поста, ее подруга): «Да, правда. Сын сейчас на нее в суд подает, деньги требует. А она с этим (смайлик-глаз на мужчину на фото) живет, он у нее в отделе сантехником работает. Крутится, бедняга. А она его все с тем же Володей сравнивает, представляешь? Говорит, мол, тот хоть в казино проигрывал, но по-крупному!»
Я выключил телефон. Сидел и смотрел на плакат о вреде курения на противоположной стене. Ждал, что придет – торжество? Злорадство? Ничего такого не пришло. Пришло... спокойствие. Тяжелое, как свинец, но чистое. Пришло понимание, что та картина мира, которую она мне навязывала – где Володя полубог, а я – ничтожество, – была полной и абсолютной ложью. Ее Володя оказался жуликом и бабником. Ее «блестящая жизнь» – мыльным пузырем. А ее методы – привели ее туда, где она сейчас: к столику в дешевом кафе, с сантехником, которого она терзает призраком проигравшегося в казино афериста.
Это была карма. Не громкая, не кинематографичная. Тихая, бытовая, унизительная. Прямое следствие ее жадности, зависти и полного, абсолютного презрения к людям, которых она считала ниже себя.
Я не почувствовал радости. Я почувствовал грусть. Грусть по тем пяти годам, что я вычеркнул из жизни. По тому доверчивому дураку, которым я был. И... облегчение. Огромное, как океан, облегчение. Потому что я выбрался. А она – нет. Она осталась там, в своем замкнутом круге сравнений и претензий. Мой гештальт закрылся со щелчком. Окончательно.
Встал, пошел к кабинету врача. Колени болели, но походка была твердой. За окном шел дождь. Но пахло уже не осенью, а весной. Обязательно.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. Проживая ее заново на этих страницах, я снова почувствовал и стыд, и то странное спокойствие, которое пришло потом. Мне иногда кажется, что я позволил этому случиться, потому что слишком боялся снова остаться одному. Боялся тишины. А как думаешь ты? Что страшнее – быть одному, но в мире с собой, или быть с кем-то, кто ежедневно напоминает тебе о твоей «недостаточности»?