ГЛАВА ВТОРАЯ. АГЕНОР. ТЕНИ ПРОШЛОГО
Кабинет Агенора Львова не походил на жилое помещение. Это был бункер. Комната на первом этаже загородного дома, без окон, с дверью из стали, замаскированной под панель из дуба. Воздух здесь всегда пах бумажной пылью, старым деревом и холодным металлом. И страхом. Страх был самым стойким запахом, въевшимся в ковёр, в стеллажи, в кожаную обивку кресла.
Агенору было шестьдесят два. Его тело, когда-то мощное и подтянутое, осело, обвисло, но в плечах и взгляде ещё угадывалась бывшая стать — стать человека, привыкшего командовать и нести ответственность. Сейчас он сидел за массивным столом, заваленным не бумагами по его нынешнему, формальному делу — консультанта в частном детективном агентстве, — а старыми папками. Папками с грифом «Хранить вечно» и более страшным, личным грифом — «Молния».
Дело «Молния». Кошмар его карьеры. Пятно на безупречном, как он считал, служебном пути. Три тела за два года. Все женщины. Все успешные, умные, холодноватые. И на каждом — один и тот же знак, выжженный каким-то нечеловечески точным инструментом на левой ключице: стилизованная молния, вписанная в круг. Ни следов борьбы. Ни сексуального насилия. Ни мотива. Как будто убийца приходил не за жизнью, а за чем-то иным. За душой? За силой? Следователи строили теории: маньяк-ритуалист, серийник с бредом величия. Агенор, возглавлявший оперативную группу, чувствовал другое. Он чувствовал метод. Не безумие, а холодную, чудовищную логику. Он чувствовал, что каждая смерть — это послание. Но кому? И зачем?
Он так и не раскрыл это дело. Его сняли с расследования после того, как он вломился в дом подозреваемого — известного коллекционера оккультной литературы — без санкции и устроил там погром в поисках улик, которых не нашёл. Его выперли в отставку «по состоянию здоровья». Здоровья его души, изъеденной паранойей и неспособностью поймать призрак.
И с тех пор его паранойя обратилась на семью. На пятерых сыновей, которые разбежались кто куда, не вынеся его тотального контроля. И на дочь. Европу. Его поздний, нечаянный, самый страшный подарок судьбы. Потому что в ней, в её спокойной рациональности, в её отстранённости от мира, он с ужасом узнавал черты тех самых жертв. Холодных, самодостаточных, заблокированных. Как будто она носила в себе ту же пустоту, которую убийца «Молния» находил и… ликвидировал? Освобождал? Агенор не знал. Он знал только, что должен защитить её. Любой ценой. Заколачивать все выходы из её жизни своей любовью-тюрьмой.
И вот сегодня, с самого утра, его старый, израненный инстинкт бил в набат. Европа не ответила на его утреннее сообщение с напоминанием о приёме витаминов. Она не ответила на дневной звонок. И вот сейчас, вечером, её телефон просто гудел впустую. Не отключён. Не недоступен. Он просто не отвечал. Как будто она не хотела брать трубку. Или… не могла.
Ладонь Агенора, сжимавшая телефон, была мокрой от пота. Он снова набрал номер. Снова — длинные гудки. Он представил её лежащей где-то в луже крови с таким же знаком на ключице, и волна тошноты подкатила к горлу. «Нет, — прошипел он себе. — Нет. Не это. Не снова».
Он вскочил, начал метаться по кабинету. Его взгляд упал на стену, где в строгом порядке висели фотографии. Семейные. Все старые. Вот он молодой, с женой Ларисой, ещё живой, ещё не сбежавшей от его одержимости в духовные поиски по ашрамам. Вот сыновья: Кадм, бунтарь-подросток, смотрящий на отца с вызовом; Феникс и Килик, близнецы, улыбающиеся беззаботно, ещё не узнавшие груза отцовского страха; Фасос, младший, серьёзный не по годам, с книгой в руках. И Европа. Десяти лет. На качелях. Смеётся. Последний раз, когда он слышал её настоящий, беззаботный смех.
Сейчас ему нужны были не воспоминания. Ему нужна была армия. Ему нужны были его сыновья.
Первым в списке был Кадм. Старший. Наследник его воли и его ярости. Агенор долго не решался. Их последний разговор три года назад закончился тем, что Кадм назвал его «больным стариком, который видит маньяков в каждой тени» и хлопнул дверью. С тех пор — только деловые смс о пересылке каких-то бумаг. Но сейчас выбора не было.
Агенор нашёл в записной книжке номер, подписанный просто «Кадм. Цитадель». Набрал. Сердце ныло и стучало где-то в горле.
Трубку взяли на четвёртый гудок.
— Алло? — голос Кадма был низким, деловым, без эмоций. В нём слышался шум — то ли двигателей, то ли компьютеров.
— Кадм. Это отец.
На той стороне воцарилась мёртвая тишина. Потом короткий, резкий выдох.
— Что случилось?
Агенора пронзила смешанная волна облегчения (он сразу понял, что дело серьёзное) и новой боли (значит, он звонит только когда случилось).
— Европа. Я не могу до неё дозвониться. С утра. Она в музее, но…
— Музей закрывается через полчаса, — тут же отозвался Кадм. У него в голове, видимо, тут же всплыло расписание сестры. — Ты звонил туда?
— Звонил. Говорят, она ещё там. Готовит какую-то выставку. Но она… она всегда берёт трубку. Даже если занята. Перезванивает.
— Может, у неё сел телефон. Или она в фондах, где нет связи.
— Не может! — голос Агенора сорвался, в нём прозвучала та самая истеричная нота, которую сыновья ненавидели. Он заставил себя взять паузу, выровнять дыхание. — Кадм. Я чувствую. Как тогда. Понимаешь? Такое же… ощущение в воздухе. Перед тем как находили их.
Тишина в трубке сгустилась. Кадм понимал, о чём речь. Он был подростком, когда шло то дело. Он видел, как оно пожирало отца изнутри. Слышал его ночные кошмары. Ненавидел его за слабость, но и боялся за него.
— «Молния»? — спросил Кадм, и его голос стал совсем плоским, профессиональным. — Но ведь он… его не было почти пятнадцать лет. Все думали, он умер. Или сидит.
— Или ждал, — мрачно сказал Агенор. — Ждал подходящую… жертву.
Он не сказал «дочь», но Кадм услышал.
— Ладно. Успокойся. Не накручивай. Я позвоню в музей, поговорю с охраной. Дам тебе знать.
— Нет! — резко оборвал Агенор. — Я… я не могу просто ждать. Кадм, тебе нужно… тебе нужно быть рядом. На всякий случай. Ты же рядом с городом?
Кадм вздохнул. Этот вздох был целым спектаклем раздражения, усталости и неизбежности.
— У меня командировка завтра в шесть утра. В Дубай. Контракт.
— Отмени! — взорвался Агенор. — Это твоя сестра! Нахуй твой Дубай!
— Отец… — в голосе Кадма зазвучало предупреждение.
— Пожалуйста, — выдавил Агенор, и это слово, никогда не сходившее с его уст в разговорах с сыновьями, повисло в эфире, грязное и беспомощное. — Кадм, пожалуйста. Я… я больше никого не попрошу.
Молчание затянулось. Агенор слышал, как на том конце кто-то что-то говорит Кадму, а тот бормочет: «Перенести. На неопределённый срок. Да, всё. Бронирование тоже».
Потом голос Кадма снова стал чётким:
— Я позвоню в музей. Если что-то не так, я поеду сам. Оставайся на связи. И, отец… — он замолчал, подбирая слова. — Не паникуй раньше времени. Может, она просто встретила кого-то. Мужчину.
Эта мысль почему-то не успокоила Агенора, а пронзила его новым, острым страхом. Хуже маньяка может быть только мужчина. Мужчина, который уведёт её из-под его защиты. В неизвестность.
— Звони, как узнаешь, — буркнул он и положил трубку.
Он опустился в кресло, обхватив голову руками. На него накатили воспоминания. Не о деле «Молния», а о более раннем, личном. О том, как он познакомился с Ларисой. Она была студенткой-искусствоведом, он — молодым, перспективным следователем. Он влюбился в неё с первого взгляда. Не влюбился — захотел. Со всей силой своего неприкрытого, властного характера. Он не ухаживал. Он добивался. И добился. А потом постепенно, год за годом, душил своей любовью-собственностью, пока от неё не осталась лишь тень, искавшая спасения в медитациях и путешествиях. Он потерял её. Теперь он может потерять дочь. Ту, в которую вложил всю свою нерастраченную, изуродованную страхом любовь.
Его взгляд упал на открытую папку «Молния». На фотографию первой жертвы. Анна Преображенская, нейрохирург, сорок лет. Холодная, блестящая, одинокая. В глазах на фото — та же отстранённость, что иногда бывала в глазах Европы. Агенор провёл пальцем по изображению зловещего знака на её ключице. И вдруг, совершенно чётко, представил этот знак на тонкой, бледной коже своей дочери.
Он вскочил, смахнул папку со стола. Бумаги разлетелись по полу. Он тяжело дышал, в глазах стояли слёзы бессильной ярости. «Нет. Нет. Я не допущу. Я сожгу весь мир, но найду её».
Ему нужно было действовать. Но он был один. Один против призрака из прошлого, против собственной паранойи, против непредсказуемости мира, в котором его дочь могла в этот момент делать выбор, о котором он даже не подозревал.
Он поднял телефон снова. Нужно было звонить другим. Фениксу. Килику. Фасосу. Собирать семью, которую он сам же и разогнал. Он боялся их реакции. Боялся их равнодушия. Но страх за Европу был сильнее.
Он начал набирать номер Феникса, своего цифрового отшельника, когда телефон в его руке завибрировал. Входящий вызов. Неизвестный номер.
Агенор сжал аппарат так, что треснул корпус, и поднёс к уху.
— Алло?
— Папа? — голос Европы. Живой. Целый. Но… другой. Как будто запыхавшийся. Или взволнованный. Или и то, и другое.
— Европа! Где ты?! Что случилось? Почему не брала трубку?!
— Я… я в музее. Всё хорошо. Просто… задержалась. Готовила материал.
— Одна?! В такое время? Я сейчас выезжаю!
— Нет! — её крик был таким резким, что Агенор отодвинул телефон от уха. — Нет, папа, не надо. Я… я уже выхожу. Вызываю такси. Всё в порядке. Ложись спать. Пожалуйста.
— Европа, я…
— Я всё объясню завтра. Спокойной ночи.
Щелчок. Тишина.
Агенор медленно опустил руку с телефоном. Он сидел в своём бункере, окружённый тенями прошлого и папками с фотографиями мёртвых женщин, и слушал эхо голоса дочери. «Всё в порядке». Но он-то знал, что это не так. Он слышал это в её голосе. Ту самую новую ноту. Волнение. Возбуждение. Жизнь. Ту самую, которой не было у жертв «Молнии». И это пугало его ещё больше, чем тишина в трубке.
Он понимал, что она что-то скрывает. Что в музее, в этот поздний час, произошло нечто, изменившее её. И его старый следовательский мозг, скрипя, как не подмазанная машина, начал строить гипотезы. Не о маньяке. О мужчине. О том самом, о котором сказал Кадм.
Агенор поднялся, подошёл к сейфу, встроенному в стену за портретом Петра I. Открыл его. Среди документов и старого табельного оружия лежал толстый конверт. Личное дело. Не служебное. То, что он вёл сам, для себя. На обложке — та же стилизованная молния, нарисованная от руки. А внутри — не фотографии жертв, а его собственные заметки. Вырезки из газет о странных происшествиях: внезапных вспышках насилия, необъяснимых природных аномалиях, случаях массовой истерии. Все они были привязаны к местам, связанным с древними культами. Криту, Греции, Малой Азии. И все они совпадали по времени с… периодами затишья в деле «Молния». Как будто убийца не бездействовал, а… перемещался. Искал что-то.
Агенор вытащил карту Европы, испещрённую булавками и пометками. Его взгляд упал на красную булавку, воткнутую в остров Крит. Последнее место, где фиксировалась аномальная активность три месяца назад — серия мощных гроз над плато Лассити, совпавшая с исчезновением местного археолога. Археолога, изучавшего культ Зевса. Зевса, похитившего Европу.
Лёд сковал его кровь. Это не могло быть совпадением. Имя дочери. Крит. Миф. Аномалии. Дело «Молния». Всё сплеталось в один, чудовищный узор.
Он снова взял телефон. Теперь его звонок Кадму звучал не как просьба паникующего старика, а как приказ бывшего командира.
— Кадм. Отменяй всё. Это не паника. Это по делу. Начинаем операцию. Я высылаю тебе данные. Найди всё, что можешь, про Крит. И про того, с кем она могла встретиться сегодня. Я поднимаю остальных.
Он не стал ждать ответа. Он знал, что Кадм услышал смену тона. Услышал и подчинится. Потому что в голосе отца снова зазвучала та самая сталь, что когда-то вела их семью сквозь любые бури. Сталь, на этот раз закалённая не в служебных буднях, а в личном, всепоглощающем страхе.
Он положил трубку и уставился на карту. На булавку в Крите. Там, на острове богов, уже бушевала буря, которую он не видел, но чувствовал кожей. И в эпицентре этой бури, он был теперь уверен, находилась его дочь. Не жертва. Но и не в безопасности. Она была ядром. Той самой точкой, где миф собирался стать явью. И Агенор Львов, вооружившись своим прошлым и своим отцовским ужасом, был готов пойти за ней в самое пекло. Даже если это пекло называлось древностью. Даже если ему придётся признать, что чудовища, которых он искал всю жизнь, — не люди, а нечто гораздо более древнее и страшное.
А в музее, в пустом зале, Европа, положив телефон в сумку, медленно выдыхала, пытаясь унять дрожь в руках. Она солгала отцу. Она не вызывала такси. Она стояла и смотрела на Терсандра, который ждал её у выхода, молча, терпеливо, как ждут не женщину, а судьбу. И она знала, что сейчас, когда она сделает шаг к нему, назад пути не будет. Она переступит порог. Из мира объяснений — в мир переживаний. Из жизни куратора — в жизнь мифа.
Она сделала этот шаг.