ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ТЕРСАНДР. ЗЕРКАЛО БЕЗДНЫ
Шаг был тихим. Звук её каблука по паркету отдался в пустом зале подобно выстрелу. Но выстрел этот был не громким, а глубоким, как будто эхо ушло не в стены, а в само время, замершее между рядами архаичных куросов и строгими профилями римских бюстов. Европа подошла к Терсандру. Он не улыбался. Его лицо оставалось маской спокойной, почти отстранённой серьёзности. Но в его тёмных глазах вспыхнула искра — не триумфа, а скорее… удовлетворения мастера, видящего, что сложнейший механизм наконец-то сдвинулся с мёртвой точки.
— Итак, — сказал он, и его голос был тише, чем прежде, но от этого только весомее. — Предложение принято.
— Я ничего не приняла, — тут же, почти рефлекторно, возразила Европа. Её ум, закалённый в полемиках на научных конференциях, цеплялся за последние крупицы контроля. — Я просто… выслушала. И решила, что бежать и кричать в пустом музее — нерационально.
Он усмехнулся. Усмешка была лёгкой, но в ней читалось полное понимание её игры.
— Рациональность. Твой последний бастион. Его стены уже сыплются, Европа. Ты слышишь, как осыпается раствор?
Он повернулся и пошёл к выходу из зала. Не оглядываясь, уверенный, что она последует. И она последовала. Не потому что её тянула неведомая сила, а потому что её обуяло жгучее, нестерпимое любопытство. Кто он? Что он хочет? Как он прошёл сквозь все системы безопасности? И главное — почему его присутствие заставляет её кожу покрываться мурашками, а в глубине живота теплеть и ныть той самой, давно забытой, запретной теплотой?
Они шли по анфиладе залов. Под ногами Европы скрипел паркет, под его босыми ногами — нет. Он шёл бесшумно. Его тень, отбрасываемая боковым светом витрин, плясала на стенах, странно удлинённая, будто не совсем человеческая.
— Ты специалист по мифам, — сказал он, не оборачиваясь. — Объясни мне тогда, современным языком, что такое «похищение Европы»? Не как артефакт культурной памяти, а как событие. Как факт.
— Это нарратив, отражающий процессы колонизации, смешения культур, возможно, сокрытый под слоем поэзии акт насилия… — начала она заученную тираду.
— Враньё, — мягко, но безжалостно перебил он. Они вышли в просторный холл под куполом. Лунный свет лился сквозь стеклянный потолок, окрашивая всё в серебристо-синие тона. — Ты не веришь в эту чушь. Ты просто повторяешь то, что от тебя ожидают. А что думаешь ты? Не куратор Львова. Европа. Та, что в тридцать пять лет точит нож острейшей иронии о собственное бессильное желание.
Она вздрогнула, словно её ударили. Эти слова были слишком точными. Слишком личными. Они вскрыли ту самую гнойную рану, которую она тщательно бинтовала работой, фитнесом, лёгкими романами.
— Вы не имеете права…
— Имею, — он обернулся. Теперь они стояли лицом к лицу под холодным светом луны. — Потому что ты сама дала мне это право. Своей тоской. Своей скукой. Своими ночами, когда ты лежишь в идеально застеленной постели и чувствуешь, как твоя жизнь утекает сквозь пальцы, как песок. Ты жаждешь не любви, Европа. Ты жаждешь бури. Той, что сметёт всю эту красивую, мёртвую конструкцию, которую ты зовёшь своей жизнью. И буря пришла. В моём лице.
Он протянул руку, не чтобы коснуться, а жестом, очерчивающим пространство вокруг них.
— Вот он, твой лабиринт. Стены из книг, графиков, социальных обязательств. И ты в его центре. Не понимая, что единственный способ выбраться — не искать выход. А разрушить стены.
— Разрушить… свою жизнь? — прошептала она.
— Не жизнь. Клетку. Ты путаешь одно с другим уже много лет.
Он сделал шаг ближе. Теперь она чувствовала исходящее от него тепло. И тот странный запах — озон, камень, море.
— Я — не мужчина, Европа. Я — возможность. Шанс. Тот самый Минотавр, что живёт в сердце твоего лабиринта. Только я пришёл не для того чтобы пожирать. Я пришёл, чтобы вывести тебя наружу. Но для этого тебе нужно перестать бояться моих зубов и когтей. Перестать бояться самой себя.
Его слова висели в воздухе, тяжёлые, как свинец. В них была чудовищная, извращённая логика. Логика мифа. Логика безумия. Или прозрения.
— Что вы от меня хотите? — её голос снова сорвался на шёпот.
— Хочу? Опять это слово. — Он покачал головой. — Я хочу того же, чего хочет река, размывающая берег. Того же, чего хочет молния, рассекающая небо. Являться. Проходить. Оставлять след. А ты… ты будешь моим руслом. Моей грозой. Моей Европой.
Он коснулся её. Впервые. Не рукой. Кончиками пальцев он провёл по её щеке, от виска к подбородку. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но от него по всему телу Европы пробежал разряд, от которого задрожали колени. Это не было похоже на прикосновения её прежних любовников. Это было откровение. Прямое, без посредников, сообщение от плоти к плоти. Сообщение о силе. О голоде. О праве.
— Завтра, — сказал он, опуская руку. — В шесть вечера. Я буду ждать тебя у старого дуба в Александровском саду. Если придёшь — мы начнём. Если нет… — Он пожал плечами. — Значит, ты предпочитаешь свой лабиринт. И я больше не побеспокою тебя. Выбор, как и всегда, за тобой.
И он повернулся, чтобы уйти. Но не к главному выходу, охраняемому теперь, наверное, встревоженным отцом, а в сторону служебного коридора, ведущего в хранилища.
— Подождите! — вырвалось у неё. — Как вы… откуда вы знаете про сад? Про дуб?
Он обернулся на пол ходьбы. Его профиль в лунном свете казался высеченным из тёмного мрамора.
— Я знаю о тебе всё, Европа. Даже то, что ты сама о себе забыла. Спокойной ночи. И… хороших снов.
Он растворился в тени коридора. Словно его и не было.
Европа стояла одна посреди огромного, пустого холла. Её щека, там, где он провёл пальцами, пылала. Внутри всё переворачивалось. Страх боролся с возбуждением. Разум кричал об опасности, о необходимости вызвать полицию, о безумии всего происходящего. Но другое, более древнее и глубокое, отвечало тихим, настойчивым гулом согласия. Буря. Наконец-то буря.
Она медленно, на негнущихся ногах, пошла к главному выходу. Когда она вышла на ступени музея, её ослепили фары подъехавшего такси. Водитель, пожилой мужчина, выглянул:
— Вам вызывали? На Львова?
Она кивнула, машинально. Садясь в машину, она бросила последний взгляд на мрачное здание музея. В одном из верхних окон, в зале эллинизма, ей показалось, на миг мелькнул силуэт. Высокий, тёмный, наблюдающий.
Такси тронулось. Европа откинулась на сиденье, закрыла глаза. В ушах всё ещё стоял его голос. «Являться. Проходить. Оставлять след». Она думала о дубе в Александровском саду. О том, что в шесть вечера завтра у неё запланирована встреча с ректором по поводу гранта. О том, что отец, наверное, уже созвал в боевую готовность всех своих демонов.
И понимала, что всё это — графики, планы, страхи отца — уже не имеет значения. Потому что в её мире появилась новая константа. Терсандр. И завтра в шесть она будет у дуба. Она знала это с той же неопровержимой ясностью, с какой знала, что солнце взойдёт на востоке.
Пока такси везло её через ночной город, Агенор Львов в своём бункере слушал скомканный отчёт Кадма.
— Охрана говорит, она вышла одна. Вызвала такси. Выглядела… странно, по их словам. Задумчивой. Но целой и невредимой. Никаких посторонних не видели.
— Значит, он ушёл другим путём, — пробормотал Агенор. — Профессионал.
— Отец, может, хватит? — в голосе Кадма прозвучало раздражение. — Она взрослая женщина. Может, у неё свидание было. Ты же сам говорил про «мужчину».
— Не просто мужчина, — сквозь зубы сказал Агенор, глядя на карту с булавкой в Крите. — Не просто свидание. Кадм, слушай. Я послал тебе файл. Это всё, что у меня есть по «Молнии». И по… сопутствующим явлениям. Я хочу, чтобы ты, используя свои ресурсы, проверил одну гипотезу.
— Какую? — Кадм уже скучающе щёлкал клавишами, открывая файл.
— Что «Молния» — не человек. Или не только человек. Что это… явление. И что оно связано с древними местами силы. С Критом. И… — Агенор проглотил комок. — И с мифом о Европе. С нашим именем.
На том конце провода повисло долгое, тяжёлое молчание. Потом Кадм заговорил, и в его голосе уже не было скуки. Была холодная, сосредоточенная ярость.
— Ты хочешь сказать, что какой-то псих, помешанный на мифах, выбрал мою сестру потому, что её зовут Европа?
— Возможно. А возможно, он выбрал её по другим причинам. И имя — лишь совпадение. Или… знак. Кадм, я не шучу. Я чувствую это кожей. Начинай копать. Я подниму Феникса. Ему нужно проверить все покупки билетов на Крит за последний месяц, все аренды вилл, все странные запросы в сети, связанные с этим мифом. И найди Фасоса. Он что-то знает. Он всегда что-то знает.
Агенор положил трубку. Его план действий был прост и страшен: превратить свою семью, эту разрозненную, обиженную на него группу людей, в оперативную группу. В последний раз в жизни. Чтобы спасти дочь от того, что могло быть не просто маньяком, а воплощением древнего кошмара.
Он не знал, что в эту же минуту, в своей квартире в элитной высотке, Феникс Львов, оторвавшись от мониторов, на которых ползли строки шифрованного кода, получил смс от отца: «СРОЧНО. Европа в беде. Нужны твои навыки. Выходи на связь». Феникс, молодой человек с бледным, почти прозрачным лицом и глазами, привыкшими к мерцанию экрана, хмыкнул. Он давно отгородился от семейных драм. Но Европа… С ней он всегда находил общий язык. Они оба были беглецами — он в цифры, она в прошлое. Он набрал отцу: «Что случилось?». Ответ пришёл мгновенно: «Кто-то преследует её. Возможно, «Молния». Нужно найти человека. Терсандр».
Имя ничего Фениксу не сказало. Но «Молния»… Он слышал об этом деле краем уха в детстве. Отец не говорил, но он, хакер-самоучка в двенадцать лет, взломал его компьютер и прочёл кое-что. Страшные вещи. Феникс вздохнул, отпил глоток холодного кофе и запустил свои самые глубокие, самые незаконные поисковые пауки. Время было ночным — лучший момент для того, чтобы рыться в чужих данных.
А в это время на Кипре, в баре «Одиссей» в Лимассоле, Килик Львов, загорелый, улыбчивый, с бокалом местного вина в руке, развлекал компанию туристок историями о древних богах. Его телефон завибрировал. Сообщение от отца. Такое же, как у Феникса. Килик нахмурился. Отец не писал ему годами. Он стёр сообщение, не читая. Через минуту пришло второе: «КАСАЕТСЯ ЕВРОПЫ». Килик замер. Европа. Его младшая сестрёнка, которую он учил плавать, когда им было десять и пять. Он вышел на шумную улицу, закурил, перезвонил отцу.
— Пап, что там у тебя? Опять твои шпионские игры?
— Килик, слушай, — голос Агенора был сдавленным. — Кто-то мог увезти Европу на Крит. Тебе нужно быть моими глазами и ушами там. Узнай, не было ли странных аренд на южном побережье, у мыса Литино. Или в горах Лассити. Любая информация.
— Пап, ты сбрендил? — засмеялся Килик, но смех был нервным. — Кто её потащит на Крит? И почему именно туда?
— Потому что там её ждёт бык, — мрачно сказал Агенор и положил трубку.
Килик стоял, прикуривая одну сигарету от другой. «Бык». Миф. Европа. Крит. У него в голове сложилась картинка, абсурдная и пугающая. Он выбросил сигарету и полез в телефон за номером своего приятеля, работавшего в критской туристической полиции.
И, наконец, в тихой комнате общежития при университете, где он писал диссертацию по сравнительной мифологии, Фасос Львов, младший из братьев, молчаливый и замкнутый, получил тот же звонок. Но он не удивился. Он долго смотрел на экран телефона, где горело имя «Отец», потом поднял трубку.
— Я знал, что ты позвонишь, — тихо сказал Фасос. — Она встретила его, да?
Агенор на другом конце провода остолбенел.
— Ты… ты знаешь?
— Я знаю мифы, отец. И я знаю сестру. Она была идеальным кандидатом. Пустая чаша, жаждущая наполниться. Не любовью. Силой. Он пришёл за ней. Как Зевс за Европой.
— Ты говоришь, как сумасшедший, — прошептал Агенор.
— Нет, — возразил Фасос. — Я говорю, как тот, кто читал не только книги, но и знаки. Знак «Молнии» в твоих папках, отец… это не подпись убийцы. Это печать. Печать того, кто приходит, когда общество слишком далеко уходит от своей природной сути. Он не маньяк. Он… корректировщик. И Европа теперь — его инструмент. Его проводник в наш мир.
— Останови его! — взревел Агенор в трубку. — Ты что-то знаешь! Как его остановить?!
— Его нельзя остановить, — спокойно ответил Фасос. — Можно только… перенаправить. Или принять. Мы должны быть там. На Крите. Все. Это наша семейная судьба. Мы либо станем свидетелями рождения новой мифологемы. Либо… жертвами в старой.
Он положил трубку. Агенор сидел в своем кресле, ошеломлённый. Его самый странный сын только что подтвердил его худшие опасения, облёк их в форму древнего пророчества. И самое ужасное было то, что в этой форме они обрели чудовищную, неопровержимую логику.
Тем временем Европа добралась до дома. Её квартира на высоком этаже, с панорамными окнами, всегда казалась ей убежищем. Сегодня она показалась клеткой. Слишком чистой. Слишком тихой. Слишком её.
Она прошла в спальню, сняла костюм, убрала его в шкаф. Душем смыть ощущение его прикосновения на щеке не удалось. Оно жило под кожей. Она легла в постель, выключила свет. И тут её телефон снова завибрировал. Неизвестный номер. Сообщение.
«Забыл сказать. Не пытайся искать обо мне информацию. Ты не найдёшь. А то, что найдёшь, только напугает тешь. Спи. Завтра решающий день. Т.»
Она не ответила. Просто смотрела на экран, пока он не погас. И потом, в темноте, к ней пришло осознание. Она не просто заинтригована. Она заражена. Зараза звалась Терсандр. И лекарства от неё не было.
Она заснула под утро. И ей приснился сон. Она стояла на берегу моря. Не современного моря с отелями, а дикого, древнего. И к ней из воды выходил бык. Не белый, как в мифах, а цвета тёмной бронзы. Его глаза были человеческими — тёмными, бездонными, полными древней мудрости и нечеловеческой тоски. Он подошёл к ней, склонил могучую голову. И она, не колеблясь, взобралась ему на спину. И тогда он повернулся и понёс её в бушующие волны. Не на остров. В самую пучину. И во сне она не кричала от страха. Она смеялась. Смеялась так, как не смеялась с детства.
Она проснулась с этим смехом на губах и с мокрым от слёз лицом. Часы показывали пять утра. До встречи у дуба оставалось тринадцать часов. Тринадцать часов на то, чтобы передумать. На то, чтобы позвонить отцу, полиции, братьям. На то, чтобы спастись.
Она встала, подошла к окну. Город просыпался. Где-то там, в этом городе, он был. Терсандр. Ждал её решения.
Европа положила ладонь на холодное стекло. Она смотрела на свои пальцы, на свою жизнь, на свой выбор. И знала, что уже выбрала. Ещё в музее. Ещё когда впервые встретила его взгляд.
Теперь нужно было только прийти.