Мне прислали фото моего дома в тот момент, когда я стояла в очереди в супермаркете и выбирала между «взять нормальный сыр» и «не выпендриваться, всё равно всё уйдёт в макароны».
Очередь была обычная: женщина с тележкой, в которой лежал один огурец и пять пачек кошачьего корма, мужчина с банкой кофе и лицом «я тут случайно», кассирша, которая уже по глазам угадывает, у кого скидочная карта, а у кого — трагедия в личной жизни.
Телефон завибрировал в кармане пальто. Я достала его машинально — думала, Артём напишет: «Мам, я у друга», или Лена спросит: «Ты жива?» Но номер был незнакомый, без имени, без аватарки, только серый кружок и две галочки.
Сообщение было коротким:
«Это ваш дом?»
И ниже — вложение. Фото.
Я нажала, потому что руки всегда быстрее головы. Потому что любопытство — это не грех, это человеческая опция по умолчанию.
Открылось изображение.
Моя кухня.
Мой стол у окна. Моя чашка с маленькой трещинкой на ручке. Моя жёлтая прихватка, которую я купила на распродаже и потом смеялась над собой, потому что она была «как у бабушки». Мой серый плед, накинутый на стул. И — самое страшное — ракурс.
Фотография была снята не с порога, не с улицы, не из окна напротив.
Она была снята изнутри. Как будто кто-то стоял в моей кухне, чуть сбоку, ближе к холодильнику, и спокойно навёл камеру.
Я почувствовала, как мир резко становится плоским. Как будто звук вырубили. Люди вокруг продолжали двигаться, касса продолжала пищать, кто-то спорил о том, что «в чеке не так пробили», но всё это было далеко, будто в другом помещении.
Я вглядывалась в детали, цеплялась за них, как за поручень.
Вот мой магнит на холодильнике — смешной кот с надписью «жизнь удалась». Вот след от моей кружки на столешнице — круг, который я никак не вытирала до конца. Вот пакет с мусором у двери, который я собиралась вынести после магазина.
Пакет с мусором.
Значит, фото сделано недавно. Сегодня. Пока меня не было.
Мне захотелось сесть прямо на пол, среди этой очереди, между стойкой со жвачками и витриной с шоколадками, и сказать вслух: «Кто-то был у меня дома».
Но такие фразы не говорят вслух в супермаркете. Там максимум говорят: «Пакет нужен?» и «Да, по карте». А если вдруг скажешь такое — на тебя посмотрят как на женщину, которая слишком много читает криминальных новостей.
Телефон снова завибрировал.
«Вы точно одна живёте?»
Я сглотнула. Слова на экране были будто мокрые: липкие, мерзкие, чужие.
Я подняла глаза — и вдруг увидела, что кассирша смотрит на меня, потому что очередь дошла до меня, потому что люди уже начинают раздражаться, потому что я стою с телефоном как статуя.
— Девушка… — сказала кассирша.
Я механически выложила продукты, протянула карту, расплатилась, взяла пакет — руки делали, а голова была где-то на моей кухне, рядом с моим столом, рядом с моим мусором.
На улице меня ударил холодный воздух, и это было даже хорошо: холод хоть как-то возвращал тело.
Я остановилась прямо у входа, прислонилась к стене и написала в ответ одно слово:
«Да».
Через пару секунд пришло ещё одно сообщение.
«Тогда вам пора перестать быть уверенной».
И всё. Тишина.
Я смотрела на экран и пыталась уговорить себя на простое объяснение. На любое. На самое тупое, но спокойное.
Может, это Лена? У неё бывает идиотский юмор. Она может прислать мне фото кухни и написать: «Это твой дом?», чтобы я вздрогнула. Но… она сейчас на работе, в другой части города. И она бы не стала. Не сейчас.
Может, это мошенники. У нас сейчас всё «может быть мошенники». Даже если ты нашёл чужой ключ в кармане, тебе скажут: «Не переживай, это мошенники».
Может, я сама куда-то выложила фото? В сторис? Нет. Я не выкладываю кухню. Я вообще почти ничего не выкладываю. Я живу как человек, который долго учился быть незаметным.
Может, фото старое? Но пакет с мусором… Он точно сегодняшний.
Я вдруг поняла, что у меня дрожат колени. Не от холода. От того, что внутри включилась тревога — та самая, животная, древняя: ты не в безопасности.
Я вытащила ключи, сжала их в ладони так, что больно стало пальцам, и пошла домой.
Я всегда говорила: «Я живу одна» — с такой смесью гордости и облегчения, будто это не просто факт, а медаль.
Развелась я два года назад. Без скандалов на лестничной площадке и без разбитых тарелок. Просто в какой-то момент мы с Антоном стали жить так, будто между нами стоит стекло. Он говорил: «Ты всё усложняешь», я молчала. Он говорил: «Ты придумываешь», я молчала. Потом он сказал: «Мне так легче», и я поняла, что мне тоже будет легче — но отдельно.
Я сняла эту квартиру сама. Не «мне помогли», не «мне отдали», а сама. Маленькая двушка на пятом этаже, старый дом, подъезд, где пахнет то ли кошками, то ли влажной штукатуркой. Я заменила шторы, купила на кухню новую скатерть и сказала себе: «Теперь тут будет тихо».
И вот — тишина. В которую кто-то пришёл и сделал фото моего стола.
Подъезд встретил меня привычным полумраком. Лампа на втором этаже опять мигала, как всегда. Я поднималась по ступенькам и прислушивалась к каждому звуку, как будто в этих звуках мог быть ответ.
У двери я остановилась. Внутри было тихо. Никакого шороха. Никаких шагов. Но это ничего не значило. Потому что тот, кто был у меня дома, мог уже уйти.
Я вставила ключ в замок. Руки почему-то стали мокрые.
Замок провернулся легко. Слишком легко. Мне показалось, что раньше он сопротивлялся чуть больше. Хотя, может, я просто никогда не обращала внимания.
Дверь открылась.
Квартира встретила меня знакомым воздухом. Не было запаха чужого парфюма, сигарет, мужчины, ночёвки, ничего такого, что обычно показывают в кино. Просто мой дом. Просто моя тишина.
Но теперь эта тишина была другой. Она не была спокойной. Она была подозрительной. Как человек, который улыбается слишком правильно.
Я вошла, не снимая ботинок. Пакет с продуктами поставила у стены — и замерла, слушая.
Ничего.
Я пошла по квартире медленно, заглядывая в комнаты, будто играла в детскую игру «кто спрятался», только игра была не детская.
Спальня — на месте. Кровать застелена так, как я её застелила утром. Шкаф закрыт. Зеркало отражает меня — бледную, с глазами, которые слишком широко открыты.
Гостиная — тоже. Диван. Плед. Моя книга, которую я оставила с открытой страницей. И вдруг — мой пульт. Он лежал не там.
Я остановилась.
Пульт обычно лежал на подлокотнике дивана. Я всегда клала его туда. Автоматически. Вчера вечером — тоже. А сейчас он лежал на столике.
Это могло быть мелочью. Я могла сама. Я могла забыть. Но после фото любая мелочь становится громкой. После фото даже случайно сдвинутая кружка становится уликой.
Я пошла на кухню.
И увидела его.
Пакет с мусором стоял у двери — да. Но… он был завязан иначе. Я всегда завязываю «крестиком», как мама учила: два узла, чтобы не пахло. А тут был один узел. Простой. Мужской. Даже смешно — но я сразу почувствовала: это не мой узел.
Я почувствовала, как у меня холодеет живот.
Кто-то трогал мой мусор.
Это звучит глупо, пока не поймёшь: если человек спокойно трогает твой мусор, значит он спокойно был в твоём доме.
Я достала телефон и набрала Лену.
Она ответила почти сразу.
— Ты чего так рано? — спросила она бодро.
— Лена, — сказала я и услышала, как мой голос дрожит. — Мне прислали фото моей кухни. Снято изнутри.
Тишина на секунду. Потом она перестала быть бодрой.
— Что значит «изнутри»?
— Значит… кто-то был у меня дома.
— Ты сейчас дома?
— Да.
— Ты одна?
— Да.
— Кира… — она всегда называла меня по имени, когда ей было страшно за меня. — Слушай меня. Закрой дверь на все замки. Сядь. И никуда не ходи. Я сейчас приеду.
— Лена…
— Не спорь. Я еду. И позвони в полицию.
Слово «полиция» прозвучало так, будто мы живём не в нашем обычном мире, где поломка крана — событие, а в другом мире, где правда бывает опасной.
Я закрыла дверь на два замка и на цепочку. Села на кухне. Смотрела на ту самую точку, откуда было снято фото. Как будто там осталось чужое присутствие, невидимое, но плотное.
Телефон лежал на столе, и экран светился моими страхами.
Я снова открыла переписку с незнакомым номером. Смотрела на фото. Увеличивала. И вдруг заметила ещё одну деталь.
На краю кадра, почти в углу, был кусочек отражения. Зеркальная дверца шкафчика. И в ней — тень человека. Не лицо, нет. Просто силуэт. Плечо. Рука.
Кто-то держал телефон. И этот кто-то был внутри моего дома.
Я набрала 112. Голос диспетчера был равнодушно-вежливый.
— Что случилось?
Я объяснила. Сказала про фото. Про неизвестный номер. Про то, что я уверена, что живу одна.
— Дверь взломана? — спросили меня.
Я посмотрела на замок. Он выглядел целым.
— Нет… вроде нет.
— Кто-то сейчас в квартире?
— Не знаю. Кажется, нет.
— Угрожают вам? Требуют деньги?
— Нет. Просто… прислали фото.
На другом конце повисла пауза, такая, какую делают, когда не понимают, что с тобой делать.
— Мы можем направить наряд. Ожидайте.
Ожидайте. Это слово всегда звучит так, будто в нём спрятано «и не надейтесь».
Я сидела и ждала. Слушала, как в подъезде хлопают двери, как кто-то поднимается, как кто-то ругается по телефону. И думала: а если это тот самый человек? А если он прямо сейчас стоит за стеной и слушает?
В какой-то момент я услышала, как мой кот — Марс — тихо вышел из комнаты. Он всегда выходил на кухню, когда слышал, что я дома, потому что корм. Но сейчас он не шёл уверенно. Он крался. И остановился у дверного проёма, глядя в коридор.
Коты не объясняют словами. Они объясняют поведением. И в этот момент Марс объяснил мне всё: он тоже чувствовал чужое.
Я позвала его:
— Марсик…
Он посмотрел на меня и не подошёл. Он просто стоял и смотрел в коридор, как будто там кто-то есть.
Мне захотелось закричать.
Лена приехала через двадцать минут. Она ворвалась в квартиру так, будто это её дом и её право защищать.
— Где? — спросила она с порога.
— Я не знаю, — сказала я.
Мы прошли по квартире вместе. Заглянули во все углы, в шкафы, под кровать — да, это смешно, но когда страшно, ты ищешь человека под кроватью, как в детстве. Проверили балкон. Проверили ванную. Везде было пусто.
— Может, это бывший? — спросила Лена.
От слова «бывший» у меня внутри что-то сжалось.
Антон… У него были ключи. Когда мы разъехались, я не меняла замки. Я тогда думала: «Зачем? Он же не маньяк. Он же нормальный». И ещё — честно — я думала, что если я поменяю замки, это будет как точка. Как «всё». А я не хотела ставить точку. Я хотела красиво разойтись и сохранить иллюзию уважения.
Лена посмотрела на мой замок и выдала самое простое:
— Кира, ты замки меняла?
Я молчала.
— Не меняла, — сказала я тихо.
Лена выдохнула так, будто это было одновременно ответом и приговором.
— Ну вот.
— Он бы не стал, — сказала я автоматически.
— А кто тогда? — Лена подняла брови. — Домовой?
Мне хотелось разозлиться на её сарказм, но я не могла. Потому что внутри меня как раз жил этот детский страх: домовой, тень, чужой.
Мы сели на кухне. Лена открыла переписку, посмотрела фото.
— Это реально твоя кухня. И реально изнутри. И реально… — она увеличила. — Смотри, там отражение.
Я кивнула.
— Я видела.
Мы молчали. И вдруг Лена сказала тихо:
— А помнишь, ты рассказывала… что у тебя вещи иногда не там?
Я вспомнила.
Неделю назад я не нашла свои ключи. Я была уверена, что оставила их в сумке, а они лежали на комоде. Я решила, что просто устала.
Три дня назад я обнаружила, что окно на кухне приоткрыто. Я точно его закрывала. Я решила, что «плохо закрыла».
Вчера вечером я не могла найти свою любимую ложку — ту, которая «удобная». Она нашлась в сушилке. Я решила, что сама забыла.
Я сама постоянно находила объяснения. Потому что объяснение «кто-то приходит ко мне домой» — это не объяснение. Это кошмар.
— И ещё, — тихо добавила я. — Марс в последние дни странный. Он ночью шипит в коридор. Я думала — ему мерещится.
Лена посмотрела на кота. Марс сидел на подоконнике и смотрел в подъездное окно, как сторож.
— Кира, — сказала Лена, — я не хочу тебя пугать, но кто-то мог иметь ключ.
— Я знаю, — сказала я.
И именно в этот момент позвонили в дверь.
Я вздрогнула всем телом. Лена поднялась первой и спросила громко:
— Кто?
— Полиция.
Голос был мужской, спокойный.
Лена открыла, не снимая цепочку. Двое мужчин в форме посмотрели на нас, посмотрели на кухню, на мой бледный вид, на Ленино «я сейчас всех порву».
Я снова рассказала всё. Показала фото. Показала переписку.
Они переглянулись.
— Номер зарегистрирован? — спросил один.
— Я не знаю.
— Мы зафиксируем обращение. Но вам надо… — он замялся. — Вам надо сменить замки. И лучше поставить дополнительный.
Это прозвучало так буднично, что мне захотелось кричать: «А вы? А вы-то что?»
Но я не кричала. Я кивала. Потому что когда страшно, ты цепляешься за любой план.
— Мы можем сейчас осмотреть замок, дверь, проверить следы… — сказал второй.
Они осмотрели. Ничего явного. Всё выглядело «нормально».
— Вам кто-то помогал с ремонтом? — спросил первый.
— Да… — сказала я. — Месяц назад приходил мастер, менял кран. От управляющей.
— Контакты есть?
Я назвала фамилию, которую видела в бумажке. «Павел». Фамилия простая, как у половины города.
Полицейский кивнул, записал.
— И бывший муж… ключи у него могут быть?
Я почувствовала, как лицо горит.
— Да, — сказала я. — Могут.
Они ушли, оставив нас с Леной в моей кухне и с планом, который звучал как «сделайте всё сами».
Когда дверь за ними закрылась, Лена сказала жёстко:
— Замки меняем сегодня.
— Сегодня воскресенье…
— И что? — Лена посмотрела на меня так, как будто воскресенье — это не аргумент. — Ты хочешь спать этой ночью спокойно?
Я не хотела. Я вообще не хотела ночи.
Антону я позвонила вечером. Потому что чем дольше тянешь, тем больше в голове рождается кино. А я уже насмотрелась.
Он ответил не сразу. Голос был сонный.
— Да?
— Антон, — сказала я. — У тебя остались мои ключи?
Пауза. Потом он усмехнулся.
— Зачем тебе?
— Просто ответь.
— Нет, — сказал он. — Я отдал их тебе, когда съезжал.
— Ты уверен?
— Кира, ты что опять… — и вот эта интонация, знакомая до боли. — Ты опять накручиваешь?
У меня внутри что-то перекрыло кислород. Эта фраза была как старая кнопка, которую он нажимал, чтобы выключить меня.
— Мне прислали фото моей кухни. Снято изнутри, — сказала я сухо.
Он замолчал.
— Что?
— Фото. Изнутри. И мне пишут неизвестные. И я спрашиваю тебя: у тебя есть ключи?
— Нет, — сказал он медленнее. — У меня нет. Ты думаешь, это я?
— Я ничего не думаю. Я спрашиваю.
— Ну вот, — раздражённо сказал он. — Я же сказал: нет. И вообще, что за бред? Может, у тебя кто-то…
— Я живу одна, — оборвала я.
Он снова замолчал. Потом сказал тихо:
— Слушай… поменяй замки. Это… это реально.
И вот это «реально» было, пожалуй, первым нормальным словом от него за долгое время. Без «ты выдумала». Без «ты накручиваешь». Просто — «реально».
Я сбросила и посмотрела на Лену.
— Он говорит, что нет.
— Все говорят, что нет, — сказала Лена. — Но замки меняем.
В тот же вечер приехал мастер. Настоящий, по Лениной рекомендации — у неё «всё по знакомым». Он поменял замки быстро, спокойно, как будто делает это каждый день. И, наверное, делал.
Когда он ушёл, мне стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Как будто я натянула тонкую нитку между собой и миром: «теперь никто не зайдёт».
Но внутри оставалось другое: кто-то уже заходил.
И я до сих пор не знала кто.
Ночью я почти не спала. Лежала и слушала. И вдруг поймала себя на том, что жду звуков — не потому что хочу, а потому что мозг не успевает успокоиться. Он ищет опасность, потому что опасность уже была.
Утром я проснулась от вибрации телефона.
Незнакомый номер.
«Замки поменяли?»
Я почувствовала, как у меня резко холодеют пальцы.
То есть он знает.
Он знает, что я поменяла. Значит, он наблюдает. Значит, он рядом.
Я написала:
«Кто вы?»
Ответ пришёл сразу:
«Я тот, кто был внутри. А ты так красиво живёшь одна».
Меня затошнило. Не от слов даже — от того, что в них было удовольствие. Чужое удовольствие от моей уязвимости.
Лена сказала:
— Слушай, нам нужна камера.
Слово «камера» в моей жизни раньше существовало только как «камера хранения». А теперь — как единственный способ увидеть невидимого.
Мы поставили старый телефон на полку в коридоре, направив на дверь. Без подробностей, без киношной техничности — просто так, чтобы если кто-то попытается войти, мы это увидим.
— Ты сегодня ночуешь у меня, — сказала Лена.
— А если он… — я не договорила.
— Тем более, — отрезала Лена. — Ты не одна должна это переживать.
Я собрала маленькую сумку, взяла Марса — он сопротивлялся, как всегда, но потом затих, прижавшись ко мне. И мы ушли.
У Лены дома было тепло и шумно: у неё всегда работал телевизор фоном, как защитный звук. Я сидела на её кухне, пила чай и пыталась дышать.
А в голове всё крутилась одна мысль: как долго это продолжалось?
На следующий день мы вернулись.
Камера ничего не зафиксировала. Дверь была закрыта. Всё было тихо.
Я должна была почувствовать облегчение. Но вместо этого почувствовала злость. Потому что он был рядом, он писал, он знал про замки — и при этом исчезал, как тень.
Я встала посреди коридора и сказала вслух:
— Я не буду бояться у себя дома.
Звучало красиво. Почти как фраза из фильма. Но мне самой было смешно и горько: тело всё равно дрожало.
В этот же день я пошла в управляющую компанию. Не потому что верила в справедливость, а потому что там был хоть какой-то след.
Диспетчерша посмотрела на меня так, как смотрят на людей с проблемами: «ой, только не вы».
— У нас мастер приходил месяц назад. Павел. Он мог иметь ключ… — начала я.
— У нас мастера ключей не имеют, — сказала она машинально.
— А как они попадают в квартиры, когда людей нет? — спросила я.
Она замялась.
— По заявке…
— У меня была заявка. И он был у меня. И мне прислали фото моей кухни изнутри.
Диспетчерша наконец перестала быть машинальной.
— Девушка… вы… это серьёзно?
— Я уже в полиции была, — сказала я. — Мне нужно знать: кто этот Павел. Где он живёт. Почему он мог зайти.
Она нервно понизила голос:
— Подождите.
Она ушла в кабинет. Вернулась с мужчиной — начальником участка, судя по виду. Мужчина был из тех, кто привык быть уверенным, что «всё под контролем».
Я рассказала ему. Он слушал, нахмурившись.
— Павел у нас… — начал он. — Ну… вообще нормальный.
«Нормальный». Самое страшное слово. Потому что нормальные люди тоже делают страшное.
— Я хочу, чтобы вы проверили, — сказала я. — И чтобы у вас были записи — кто входил, когда. И чтобы вы… — я запнулась, — чтобы вы не делали вид, что это глупость.
Он посмотрел на меня пристально. Видимо, на моём лице было что-то такое, что не хотелось игнорировать.
— Я поговорю, — сказал он наконец.
Я вышла оттуда с ощущением, что я опять одна против системы.
И в этот же вечер мне снова написали.
«Ты ходила к управляйке. Молодец».
У меня задрожали руки.
Он следит. Он реально следит. Это не «кто-то случайно». Это рядом. Это в моём районе. Это моя реальность.
Я сидела на кухне, и вдруг Марс снова начал смотреть в коридор. Уши прижал. Хвост — трубой. И тихо, очень тихо, как будто не хотел, чтобы его услышали, зашипел.
В подъезде хлопнула дверь.
Я встала и подошла к глазку.
Никого.
Но через минуту кто-то тихо постучал.
Три коротких удара. Не настойчиво. Будто проверяют: дома ли я. Будто знают.
Я не ответила.
Постучали снова.
Я стояла, не дыша. И вдруг услышала голос — знакомый, будничный:
— Это Павел. Я… по поводу крана. Вызывали?
У меня внутри всё обрушилось. Не потому что «вот он, маньяк». А потому что это звучало так обычно. Как будто он не пришёл в мой страх. Как будто он просто пришёл «по поводу крана».
Я не открыла. Я набрала Лену.
— Он у двери, — прошептала я. — Тот мастер. Павел.
— Не открывай, — сказала Лена мгновенно. — Я вызываю полицию. И сама еду.
Я снова подошла к глазку. Павел стоял, опустив голову, будто слушал что-то в телефоне. Потом поднял взгляд — прямо в глазок. Прямо в то место, где я была.
И улыбнулся.
Не широко. Не киношно. А так, как улыбаются люди, которые уверены, что им всё можно.
Я отступила от двери так резко, будто она могла меня укусить.
Стук прекратился. Шаги ушли вниз по лестнице.
Я сидела на полу в коридоре и не могла встать. Марс прижался ко мне, как будто понял: сейчас мы — одно.
Полиция приехала позже. Конечно, позже. И когда они приехали, Павла уже не было. Соседи сказали: «Да мастер какой-то ходил». И всё. Как будто это не он. Как будто я не видела улыбку в глазок.
Но я уже знала.
Потому что через десять минут после того, как он ушёл, мне пришло новое сообщение.
«Правильно, что не открыла. Умнеешь».
Я показала переписку полицейским. Они записали. Они пообещали «принять меры». Они ушли.
А я осталась в квартире, где стены вдруг перестали быть стенами. Где дверь перестала быть защитой. Где моя уверенность «я живу одна» стала не фактом, а вопросом.
Утром мне позвонили из управляющей компании.
— Девушка… — голос был уже не «ой, только не вы». Он был осторожный. — Павел уволен. И… — пауза. — Мы нашли у него… в телефоне… фотографии. Не только вашей квартиры.
Меня тряхнуло.
— Не только моей?
— Да. И… — снова пауза, будто человеку тяжело произносить. — Он заходил по старым ключам. У него были копии.
Я закрыла глаза. Стало физически плохо.
— А полиция?
— Мы передали всё, — быстро сказал голос. — И… вы… пожалуйста, берегите себя.
Берегите себя. Как будто это что-то, что можно просто взять и сделать, как выключить чайник.
После звонка я долго сидела, смотрела на стол и думала о том, как легко мы говорим «я живу одна», не понимая, что это не просто бытовая фраза. Это чувство. Это право. И как быстро это право можно украсть — не взломом, не криком, а тихим ключом и фотографией.
Лена приехала к вечеру. Мы поменяли ещё один замок. Поставили дополнительную цепочку. Я купила маленький звонок с камерой — я не хотела больше смотреть в глазок и видеть улыбку.
И впервые за неделю я позволила себе заплакать. Не от страха. От облегчения. От злости. От того, что я всё это время жила как будто на сцене, а кто-то в темноте делал снимки.
Лена обняла меня и сказала:
— Ты понимаешь, что ты не виновата?
Я кивнула, хотя внутри всё ещё было «а если бы…».
— Ты не обязана была предусмотреть чужую мерзость, — сказала Лена. — Ты просто жила.
Я посмотрела на свою кухню. На стол. На чашку с трещинкой. На прихватку. На плед.
И вдруг поняла одну вещь, простую и важную: мой дом — это не место, где я «уверена, что живу одна». Мой дом — это место, где я имею право жить так, как хочу. Одна. С сыном. С котом. С тишиной. С музыкой. С беспорядком. Со своей жизнью.
Мне прислали фото моего дома. Снято изнутри. И я была уверена, что живу одна.
Теперь я была уверена в другом: я больше не буду убеждать себя, что «показалось», если мне страшно. Я больше не буду искать оправдания чужому. Я больше не буду молчать, потому что «неудобно».
Я подошла к двери и провела рукой по новому замку. Металл был холодный, настоящий. Как граница.
Марс подошёл рядом, потерся о мою ногу и впервые за много дней спокойно пошёл в коридор — без напряжения, без шипения. Просто пошёл, как хозяин.
Я закрыла дверь. На все замки.
И в этом обычном щелчке было наконец то, чего мне не хватало всю неделю: ощущение, что мой дом снова мой.