– Неужели нельзя просто зашить? Там же совсем маленькая дырочка, под мышкой не видно, – муж недовольно поморщился, глядя на то, как я кручусь перед зеркалом в прихожей, пытаясь оценить масштаб катастрофы.
Я опустила руку. Дырочка была не маленькая. Ткань на моем пальто, которому исполнилось уже семь лет, просто расползлась от старости и усталости. Синтепон сбился комками, подкладка протерлась, а цвет из благородного бежевого превратился в какой-то серо-бурый, как весенняя слякоть.
– Валера, это пальто я носила еще до того, как мы ипотеку взяли. Оно уже не греет, продувается насквозь. Мне стыдно в нем на работу ходить, я же с людьми работаю, – тихо, стараясь не сорваться на крик, ответила я. – Я видела в торговом центре пуховик, по акции, очень хороший. Семь тысяч всего. Может, возьмем?
Валера тяжело вздохнул, будто я попросила его купить мне личный самолет. Он начал нервно искать ключи от машины по карманам, избегая встречаться со мной взглядом.
– Наташ, ну какие семь тысяч? Ты же знаешь ситуацию. Премию в этом квартале опять урезали, начальник зверствует. Нам за квартиру платить через три дня, а еще на страховку машины отложить надо. Потерпи месяц-другой. Сейчас морозов сильных нет, перебьешься. Зашей аккуратно, шарфиком прикрой. Ты у меня рукодельница.
"Рукодельница". Это слово прозвучало как издевка. Я молча сняла пальто, взяла иголку с ниткой. Руки дрожали. Обида, горькая и липкая, подступала к горлу. Я терпела "месяц-другой" уже три года. С тех пор, как Валера получил повышение, денег в семье почему-то стало не больше, а меньше.
Мы жили в режиме жесткой экономии. Я, Наталья, ведущий библиотекарь с двадцатилетним стажем, научилась готовить котлеты, в которых хлеба и капусты было больше, чем мяса. Я знала все акции в "Пятерочке" и "Магните". Я красила волосы сама, дома, дешевой краской, которая жгла кожу головы. А Валера... Валера ел эти котлеты, ворчал, что "мясом не пахнет", и постоянно жаловался на тяжелую жизнь.
На следующий день я пошла на работу в зашитом пальто. На улице был пронизывающий ноябрьский ветер. Я стояла на остановке, ежилась от холода и смотрела на женщин в теплых шубках и ярких куртках. Мне казалось, что на мне написано крупными буквами: "Экономит на себе".
Вечером позвонила свекровь, Антонина Павловна.
– Наташенька, здравствуй, – голос у нее был елейный, но я знала, что за этим тоном всегда скрывается какой-то подвох. – Вы в воскресенье приедете? Я пирогов напеку. И Валерочке скажи, пусть инструменты захватит, у меня там полка в кладовке покосилась.
– Приедем, Антонина Павловна, – ответила я. – Как ваше здоровье?
– Ой, да какое там здоровье... Спина болит, ноги крутит. Лекарства нынче дорогие, пенсии не хватает. Вот, думаю, может, холодильник старый продать, хоть какая копейка...
Я положила трубку и почувствовала привычный укол вины. Свекровь жила одна, жаловалась на безденежье. Валера часто говорил, что маме надо помогать. И помогал. То тысячу подкинет, то продукты купит. Я не возражала, мать есть мать. Сама я своей маме помогать не могла – она жила далеко, да и денег свободных у меня не было. Вся моя зарплата уходила на коммуналку и еду, а зарплата мужа – на ипотеку и машину.
В воскресенье мы поехали к свекрови. Валера был в приподнятом настроении, насвистывал что-то за рулем. Я же сидела и думала, как растянуть остаток денег до аванса – в холодильнике было пусто, а до зарплаты еще неделя.
Антонина Павловна встретила нас в новом халате. Велюровом, с красивой вышивкой. Я такой видела на рынке, он стоил недешево.
– Ой, какой халат красивый, – заметила я, разуваясь. – Обновили гардероб?
Свекровь как-то странно дернулась, бросила быстрый взгляд на сына и поспешно запахнула полы.
– Да это... старый. Давно лежал в шкафу, вот, достала. Подарок чей-то, уж не помню. Проходите, мойте руки.
За столом разговор, как обычно, крутился вокруг цен и болезней. Валера с аппетитом уплетал пироги с мясом (на них у свекрови деньги находились), а я ковыряла вилкой салат.
– Валера, ты полку посмотрел? – спросила Антонина Павловна.
– Сейчас гляну, мам. Наташ, дай мне отвертку, она в моей сумке в коридоре осталась.
Я вышла в прихожую. Сумка мужа стояла на тумбочке. Я открыла ее, чтобы найти отвертку, и наткнулась на плотный конверт из крафтовой бумаги. Он лежал под документами. Любопытство – не порок, а сработал какой-то инстинкт. Я заглянула внутрь. Там лежала пачка купюр. Пятитысячные.
Сердце пропустило удар. Я быстро пересчитала. Пятьдесят тысяч рублей.
"Премию урезали", – пронеслось в голове голосом мужа.
Я засунула конверт обратно, схватила отвертку и вернулась в комнату. Руки тряслись так, что я чуть не уронила инструмент на ногу мужу.
– Ты чего такая бледная? – спросил Валера, забирая отвертку. – Давление?
– Душно что-то, – выдавила я.
После обеда Валера пошел чинить полку, а я осталась помогать свекрови убирать со стола. Антонина Павловна суетилась, гремела тарелками.
– Наташа, ты там в нижний ящик тарелки не ставь, там у меня банки, – предупредила она.
Но я уже открыла ящик гарнитура, чтобы убрать салатник. Банок там не было. Там стояла новенькая, в заводской упаковке, мультиварка последней модели. И коробка с дорогим роботом-пылесосом.
– Ого, – не сдержалась я. – Антонина Павловна, вы же говорили, пенсии на лекарства не хватает? А тут техники на сорок тысяч.
Свекровь покраснела, выхватила у меня полотенце.
– Это... это соседка попросила подержать! У нее ремонт, пыль, грязь. Вот она и принесла. А ты чего по чужим ящикам шаришь? Невоспитанность какая!
Мы ехали домой молча. Валера пытался шутить, включал радио, но я смотрела в окно и видела там только свое отражение в старом пальто. Пазл складывался. "Урезанные премии", вечное отсутствие денег, "бедные" жалобы свекрови и ее новые вещи. И тот конверт в сумке.
Вечером, когда Валера пошел в душ, я сделала то, чего никогда не делала раньше. Я взяла его телефон. Пароль я знала – год рождения его матери.
Я открыла банковское приложение. История операций. Перевод "Маме" – 15 000 рублей. Дата – три дня назад. Перевод "Маме" – 20 000 рублей. Дата – месяц назад. Снятие наличных – 50 000 рублей. Вчера.
Я листала ленту операций и чувствовала, как с моих глаз спадает пелена. Оказывается, премию ему давали. И не просто давали, а очень хорошую. Каждый квартал. И зарплата у него выросла еще полгода назад.
Пока я зашивала дырки на колготках и выбирала макароны по акции "Красная цена", мой муж переводил маме суммы, на которые можно было не только пальто купить, но и в санаторий съездить.
Валера вышел из душа, распаренный, довольный.
– Ох, хорошо! Наташ, сделай чайку?
Я сидела на кухне за столом. Перед мной лежал листок бумаги и ручка.
– Чай сам нальешь, – сказала я голосом, который показался мне чужим – холодным и твердым. – Садись. Нам надо поговорить.
Валера напрягся. Улыбка сползла с его лица.
– Что случилось? Опять про пальто начнешь? Наташ, я же сказал...
– Нет, не про пальто. Про математику. Садись.
Он сел, недоуменно глядя на листок.
– Я сегодня видела конверт в твоей сумке. И видела историю твоих переводов маме. И "соседскую" технику у нее в шкафу тоже видела.
Лицо мужа сначала побелело, потом пошло красными пятнами.
– Ты... ты лазила в моем телефоне? Да как ты посмела?! Это личное пространство! Это подсудное дело!
– Не кричи, – оборвала я его. – Подсудное дело, Валера, это утаивание совместно нажитого имущества. Статья 34 Семейного кодекса РФ. Все доходы, полученные супругами в браке, являются общей собственностью. Независимо от того, на чье имя они оформлены. А ты, получается, систематически выводишь деньги из семейного бюджета.
– Какие деньги?! – заорал он, вскакивая. – Это мои деньги! Я их заработал! Я пашу как вол, пока ты в своей библиотеке книжки перекладываешь за копейки! Я имею право помогать матери! Она меня вырастила!
– Помогать и содержать в тайне от жены, пока жена ходит в обносках – это разные вещи, – спокойно парировала я. – Ты врешь мне в глаза. Говоришь, что денег нет, заставляешь экономить на еде, на здоровье. Я зубы полгода не могу вылечить, потому что "потерпи, денег нет". А у твоей мамы новый робот-пылесос.
– Мама старая, ей тяжело убираться! – Валера стукнул кулаком по столу. – Ты эгоистка! Думаешь только о тряпках! Пальто ей подавай! Да в этом пальто еще десять лет ходить можно!
В этот момент что-то внутри меня окончательно оборвалось. Любовь, уважение, доверие – все рассыпалось в прах. Передо мной стоял не любимый муж, а чужой, жадный и лживый человек. Маменькин сынок, для которого комфорт матери важнее достоинства жены.
– Значит так, – я встала. – Раз это твои деньги, и ты ими распоряжаешься единолично, то и я своими деньгами буду распоряжаться сама.
– В смысле? – он опешил.
– В прямом. С завтрашнего дня мы переходим на раздельный бюджет. Я плачу за свою половину коммуналки. Продукты я покупаю только себе. Готовлю только себе. Стираю только свое. А ты со своей "огромной" зарплаты оплачивай ипотеку, обслуживай машину и питайся в ресторанах. Или у мамы.
– Ты не имеешь права! – взвизгнул он. – Ипотека общая! Квартира общая!
– Квартира общая, и ответственность солидарная. Но раз ты скрываешь доходы, я подам на алименты в браке. Да-да, есть такая практика, если один супруг ущемляет другого материально. А еще я могу подать на раздел счетов. Но пока начнем с малого.
Я ушла в спальню и закрыла дверь на замок. Валера еще долго бубнил на кухне, гремел посудой, кому-то звонил (наверняка маме), но ломиться ко мне не рискнул.
На следующее утро я проснулась раньше него. Собралась, надела свое старое пальто – в последний раз – и поехала на работу. В обеденный перерыв я пошла в банк и оформила кредитную карту. У меня была хорошая кредитная история, и мне сразу одобрили лимит в сто тысяч.
Первым делом я пошла в тот самый магазин. Купила пуховик. Не за семь тысяч, а за пятнадцать – качественный, теплый, красивого вишневого цвета. К нему подобрала шапку и шарф. Потом зашла в обувной и купила кожаные зимние сапоги на устойчивом каблуке. Старые, с заплаткой, я просто оставила в коробке у мусорного бака.
Домой я возвращалась королевой. Мне было тепло. Впервые за долгое время я не чувствовала себя "бедной родственницей".
Валера уже был дома. Он сидел на кухне перед пустой тарелкой. В холодильнике было пусто – я специально ничего не купила из "общего".
– И где ужин? – спросил он, когда я вошла, шурша пакетами.
– Не знаю, – я прошла мимо, даже не взглянув на него. – Мой ужин в пакете. Я купила себе творог и фрукты. А ты, наверное, поел у мамы? Или в кафе? Ты же хорошо зарабатываешь.
Увидев меня в новом пуховике, он поперхнулся.
– Откуда деньги? Ты что, в долги залезла?!
– Это не твое дело. Я купила это на свои будущие доходы. Тебе же все равно, в чем я хожу. А мне нет.
Началась холодная война. Валера пытался давить на жалость, на совесть, орал, угрожал разводом.
– Разводись, – спокойно отвечала я. – Квартиру поделим. Машину тоже. И вот тогда суд запросит справки о твоих доходах за последние три года. И выяснится, сколько миллионов прошло мимо семьи. И, кстати, эти переводы маме... Их можно оспорить, если доказать, что они делались без согласия супруга из общего бюджета в ущерб семье. Я уже проконсультировалась с юристом.
Слово "юрист" подействовало на него как ушат ледяной воды. Антонина Павловна тоже притихла, перестала звонить с просьбами. Видимо, сын обрисовал ей перспективы потери квартиры или машины.
Жизнь в режиме раздельного бюджета оказалась удивительно показательной. Выяснилось, что Валера совершенно не умеет вести хозяйство. Раньше волшебным образом в доме появлялись порошок, туалетная бумага, мыло, зубная паста. Теперь они заканчивались, и никто не бежал их покупать.
Через неделю он съел все пельмени, которые нашел в морозилке, и пришел ко мне с виноватым видом. Я сидела в гостиной, читала книгу, завернувшись в плед.
– Наташ, ну хватит уже. Есть хочется. Свари борщ, а? Я продукты куплю.
– Купи, – кивнула я, не отрываясь от страницы. – Список написать? И чек мне покажешь. Половину суммы я тебе верну. За те продукты, которые буду есть я. А за мясо плати сам, я его ем мало.
Он постоял, потоптался.
– Наташ, я понимаю, я был не прав. Но мама... она боялась, что мы разведемся, и я останусь ни с чем. Она просто копила для меня.
– Копила для тебя, пока я ходила в дырявых сапогах? – я посмотрела ему в глаза. – Знаешь, Валера, это называется предательство. Ты предал нас. Наше "мы". Теперь есть "я" и "ты". И если ты хочешь вернуть "мы", условия будут другими.
– Какими? – спросил он тихо.
– Полная финансовая прозрачность. Все карты на стол. Зарплата приходит – мы садимся и распределяем бюджет. Столько-то на ипотеку, столько-то на еду, столько-то мне на одежду и косметолога – да, я тоже хочу быть красивой. Столько-то в общий накопительный фонд на отпуск. И маме – фиксированная сумма, которую мы согласуем вместе. Не пятьдесят тысяч, а, скажем, пять. Если ей нужны лекарства – покупаем лекарства и привозим с чеками. Никаких конвертов.
– Но я не могу контролировать маму! Она обидится!
– Это твой выбор. Или мама обидится, или жены не будет. Я больше не буду удобной бесплатной прислугой. Я себя уважаю.
Валера думал три дня. Ходил хмурый, звонил матери, ругался с ней шепотом по телефону. Видимо, Антонина Павловна не хотела отдавать "кормушку". Но перспектива самому готовить, стирать, платить ипотеку и потерять половину имущества пугала Валеру больше, чем мамин гнев.
В пятницу вечером он пришел домой с цветами и пакетом продуктов.
– Вот, – он положил на стол банковскую карту. – Это зарплатная. Пин-код ты знаешь. Там премия пришла сегодня. Пойдем завтра тебе сапоги новые купим? А то кредитка – это проценты лишние.
– Сапоги я уже купила, – улыбнулась я, принимая цветы. – Но кредит закрыть надо. И пальто оплатить.
Мы сели ужинать. Впервые за три года на столе была не "пустая" картошка, а запеченная рыба и хороший салат. Валера ел молча, иногда поглядывая на меня с опаской. Он увидел во мне не привычную "Наташку", которая все стерпит, а незнакомую, жесткую женщину в красивом халате (я купила себе новый, шелковый, назло его маме), которая знает свои права.
Свекровь, конечно, устроила спектакль. Схватилась за сердце, вызывала скорую, кричала, что "ночная кукушка дневную перекуковала". Но когда я приехала к ней с тонометром и спокойным предложением вызвать платную сиделку за счет продажи ее нового робота-пылесоса, "приступ" чудесным образом прошел.
Мы не развелись. Пока. Отношения стали другими – более деловыми, прагматичными. Романтика ушла, но появилось уважение. Валера понял, что мой вклад в семью – это не только зарплата, но и огромный неоплачиваемый труд по дому и экономии. А я поняла главное: никто не позаботится обо мне, кроме меня самой.
Теперь я каждый месяц откладываю десять процентов от своего дохода на личный счет. Это моя "подушка безопасности". О ней муж знает, но доступа к ней не имеет. И пальто у меня теперь два – пуховик на каждый день и элегантное драповое на выход. Потому что я этого достойна. А если кому-то кажется, что это "транжирство" – что ж, дверь открыта. Держать никого не буду.
Если история нашла отклик в вашем сердце и вы согласны, что женщина не должна экономить на себе в угоду родне мужа, ставьте лайк и подписывайтесь на канал. Буду рада прочитать ваше мнение в комментариях!