Летом 1918 года чинную прогулку москвичей по Петровке прервало невиданное зрелище. Впереди гордо шел атлет в костюме Адама, за ним — девушки с лентами через плечо. Рассказываем, как самопровозглашенный «футурист жизни» учил советских граждан свободе тела и почему его лекция закончилась в 50-м отделении милиции.
В апреле 1918 года, когда Москва только привыкала к статусу новой столицы, на Театральной площади произошло событие, которое заставило горожан забыть о революционных декретах. В солнечный, по-весеннему звонкий день, посреди клумбы возникла странная процессия. Молодой человек атлетического сложения, чье лицо отливало неестественным золотым блеском, сгрузил с саней гипсовые обломки.
Это был Владимир Робертович Гольцшмидт — фигура, ставшая символом абсурда эпохи перемен.
Прохожие, ожидавшие открытия очередного монумента вождям революции, замерли в недоумении. Атлет деловито собрал из кусков гипса статую, в которой без труда угадывались его собственные черты. Взобравшись на постамент, он громогласно объявил собравшимся, что перед ними памятник «гениальному футуристу жизни».
«При жизни памятник кую!» — гремел его голос над площадью.
Эффект оказался оглушительным, но не тем, на который рассчитывал автор. Кто-то из толпы, узнав в живом ораторе гипсового истукана, крикнул: «Так это ж он сам и есть!». Народный гнев был скор и беспощаден. Памятник разнесли в крошево подвернувшейся лопатой, а газетчики на следующий день окрестили акцию «позорищем Театральной площади».
Но для Гольцшмидта это был триумф. О нем заговорили.
Футурист с кулаками
Владимир Гольцшмидт ворвался в культурную жизнь Москвы не через литературные салоны, а через двери скандально известного «Кафе поэтов» в Настасьинском переулке. Официально он числился там совладельцем, но современники — в том числе Илья Эренбург — язвительно вспоминали его как вышибалу. Слишком уж внушительными были его бицепсы для тонкого ценителя рифм.
Он называл себя «футуристом жизни» и «первым русским йогом». Его философия была проста и привлекательна для голодного времени: искусство творится не на холсте, а в собственном теле. Он ходил зимой без шапки, носил блузы с глубоким декольте, обнажая грудь с тяжелыми медальонами, и посыпал лицо золотой пудрой.
Эта золотая пыль стала его маской, отделявшей «гения» от серой массы обывателей.
«Долой стыд!»
Если весенний инцидент с памятником вызвал смех, то летняя выходка Гольцшмидта повергла Москву в шок. Летом 1918 года он вышел на фешенебельную Петровку в костюме Адама. Компанию «футуристу» составили две юные последовательницы, единственной одеждой которых была перекинутая через плечо лента с надписью «Долой стыд!».
— Красота человеческого тела не требует покровов! — вещал Гольцшмидт ошеломленным буржуа и красногвардейцам.
Лекция о раскрепощении закончилась прозаично. Какая-то старушка, не оценившая эстетику наготы, начала охаживать спутниц «йога» зонтиком. Подоспевшая милиция препроводила всю компанию в 50-е отделение. Итог перформанса оказался суров: запрет на проживание в крупных городах.
Гастроли провинциального мессии
Высылка не сломила Владимира Робертовича. Он отправился покорять провинцию. Его выступления напоминали странный гибрид цирка и проповеди.
Сцена погружалась в полумрак. Выходил Гольцшмидт. Он читал «дикие», лишенные ритма стихи, гипнотизировал зал и разбивал о свою голову толстые доски, приговаривая, что делает это «во имя солнечных радостей». Публика, жаждавшая чудес, несла деньги. Дамы, очарованные античной фигурой лектора, приглашали его на чай, что нередко заканчивалось пропажей фамильных драгоценностей.
Сергей Есенин называл его вирши «стихобреднями», а Владимир Маяковский презрительно именовал «спекулянтом в искусстве». Алексей Толстой и вовсе видел в нем «зловещего вестника катастрофы». Но Гольцшмидту было все равно.
Финал без аплодисментов
Эпоха НЭПа и последовавшие за ней суровые 30-е годы не оставили места для «футуристов жизни». Золотая пудра осыпалась, бицепсы утратили упругость. Человек, который хотел превратить каждый свой день в произведение искусства, растворился в безжалостном времени.
Владимир Гольцшмидт умер в 1954 году в Ташкенте. Нищий, забытый всеми, кроме, пожалуй, историков литературы, которые сохранили его имя в примечаниях к биографиям великих современников. Его жизнь так и осталась его единственным, пусть и сомнительным, памятником, который никому не пришло в голову восстанавливать.