Я сидела на кухне, пила вечерний чай и смотрела, как пыль танцует в луче заходящего солнца, пробивавшегося сквозь щель в старой шторе. Мне было сорок девять, и я только что вернулась с работы – обычный день, обычная жизнь. Квартира была тихой, уютной, обжитой. И пустой. Та самая тишина, которую иногда называют покоем, а иногда – одиночеством. В этот раз я склонялась к первому варианту. Потому что за окном уже звенел ключ в замке, и через секунду в прихожей раздался его голос: «Я дома!»
Его звали Артем. Артем Сергеевич для коллег и подчиненных, просто Артем для друзей, и для меня – Тёма. Тёма с ударением на «ё», ласково и по-домашнему. Ему было пятьдесят два, он пахал как вол на должности коммерческого директора в крупной фирме, носил дорогие, но не кричащие часы и смеялся так, что морщинки у глаз собирались в лучистые звездочки. Мы встречались год и три месяца. Для людей нашего возраста это уже не роман, а серьезное намерение. Мы и говорили об этом.
«Давай соединим наши солидные возраста и остаток банковских счетов», – шутил он как-то, обнимая меня за плечи, пока я мыла посуду. Я смеялась, а внутри что-то теплело и расцветало, как тот самый редкий комнатный цветок, который я, несмотря на все советы, умудрилась загубить прошлой зимой. Надежда. Глупая, поздняя, прекрасная надежда.
Мы познакомились не романтично – на корпоративе у общих знакомых. Я, заведующая отделом в городской библиотеке, он – «деловая акула». Казалось бы, что общего? Но мы просидели в углу всю вечеринку, обсуждая не бизнес и не книги, а почему исчезли воробьи с нашего двора в детстве и как правильно солить грибы. Он оказался неожиданно… земным. Рассказывал, как в девяностые «крутился», продавая запчасти, и как однажды чуть не сел, замяв чужую таможенную декларацию. Говорил об этом без пафоса, с горькой усмешкой. Мне казалось, я вижу его насквозь – уставшего, немного циничного, но живого. Настоящего.
Он входил в мою жизнь постепенно, как в собственный дом. Сначала – цветы без повода. Потом – починка капающего крана на кухне (сам, с инструментом, в дорогой рубашке, ругаясь на старые прокладки). Потом – его зубная щетка в моем стакане. Его халат на крючке в ванной. Его привычка пить кофе из огромной синей кружки, которую он принес с собой.
Он заполнял пространство. И тишину. Рассказывал анекдоты, планировал наши выходные («В субботу едем за город, я нашел отличный ресторанчик у озера»), обсуждал мою работу, давал советы, как «прокачать» библиотеку, сделать ее «прибыльнее». Иногда его советы резали слух – слишком меркантильно, но я списывала это на его профессиональную деформацию. Он же хотел как лучше.
И вот однажды, после особенно теплого вечера, когда мы лежали на диване, смотрели старый фильм и его пальцы перебирали мои волосы, он сказал:
– Знаешь, Лен… Давай поженимся. По-честному. Я устал от гостевого режима. Хочу просыпаться и засыпать с тобой. Хочу, чтобы это было навсегда.
У меня перехватило дыхание. В горле встал ком – смесь восторга, страха и неверия. В моем-то возрасте! После одного брака, закончившегося тихим выгоранием и разводом десять лет назад, после смирения с тем, что «вся жизнь впереди» – это уже не про меня.
– Ты серьезно? – выдохнула я.
– Абсолютно. – Он повернулся ко мне, и в его глазах, обычно таких насмешливых и острых, я увидела незнакомую мягкость. – Мы оба не дети. Знаем цену вещам. И цену одиночеству. У нас есть все, чтобы быть отличной командой. Дом, стабильность, общие интересы… Ну, почти общие, – он ухмыльнулся. – Я научусь разбираться в твоих книжках, а ты – в моих отчетах.
Мы смеялись. Говорили о будущем. Он рисовал картины: вот он выйдет на пенсию (пораньше, конечно, с его-то связями), вот мы купим домик в деревне, заведем собаку, будем выращивать помидоры… И дети, Леночка. Мы могли бы взять ребенка из детдома. Маленького. Дать ему все. У меня же материнский инстинкт не реализован, да? – Он посмотрел на меня вопросительно.
Я смутилась. Да, детей со своим бывшим не получилось – не сложилось. Потом время ушло. Мысли об усыновлении мелькали, но одной… страшно. А вдвоем – да, это казалось возможным. Смелой, красивой авантюрой на закате жизни.
– Я думала об этом, – призналась я тихо.
– Вот и отлично! Значит, мы на одной волне.
Он поцеловал меня в лоб, потом в губы. И все в мире казалось на своих местах. Я была счастлива. Такого простого, взрослого, надежного счастья я, кажется, не испытывала никогда.
А потом началось.
Сначала это были мелочи. Оговорки. Вроде бы ничего.
Мы сидели у меня на кухне, я готовила его любимые сырники.
– Ты знаешь, Лен, у нас в офисе Машка из бухгалтерии родила в сорок два, – сказал он вдруг, листая ленту в телефоне. – Представляешь? В наше-то время. Героиня, конечно. Хотя, наверное, с помощью ЭКО. Это сейчас дорого, но возможно почти в любом возрасте.
– Да уж, – отозвалась я, переворачивая сырник. – Наука творит чудеса.
– А у тебя… со здоровьем все в порядке? – спросил он небрежно, не отрываясь от экрана. – Ну, в плане женском?
Я замерла на секунду.
– В порядке. Проходила диспансеризацию полгода назад. Врачи хвалили, говорят, для моих лет – отлично. Холестерин, правда, чуть повышен, но диета…
– Нет, я не про холестерин, – он отложил телефон и посмотрел на меня. Взгляд был деловой, оценивающий. – Я про репродуктивную систему. Были ли какие-то… проблемы раньше? Воспаления, эрозии, миомы?
Мне стало неловко. Не от вопроса – в конце концов, мы взрослые люди. А от тона. Как на допросе.
– Была миома небольшая, лет десять назад. Ее наблюдали, потом она усохла сама. Больше ничего серьезного.
– Условия для вынашивания, значит, теоретически есть, – заключил он, как будто ставя галочку в невидимом чек-листе. И снова улыбнулся своей обычной, теплой улыбкой. – Ладно, не обращай внимания. Просто думаю о нашем будущем ребенке. Хочется минимизировать риски.
Я кивнула, стараясь отогнать странный холодок под ложечкой. Он же заботится. Он планирует. Это же хорошо.
Потом была история с витаминами. Он принес мне огромный пакет с БАДами: фолиевая кислота, омега-3, какой-то специальный коэнзим Q10 «для качества яйцеклеток».
– Тёма, мне уже сорок девять, – попыталась я возразить, с недоумением разглядывая баночки. – О каких яйцеклетках речь?
– Возраст – не приговор, Лена! – сказал он с таким энтузиазмом, что я невольно улыбнулась. – Сейчас столько случаев! Нужно создать организму идеальные условия. Вдруг даст Бог, свое получится? Это же лучше, чем усыновление. Свое кровное, родное.
Меня смутила эта настойчивость. Но опять же – его забота была осязаемой, материальной. Он тратил на меня деньги, время, силы. Разве плохой человек так поступает? Я гнала от себя дурные мысли, списывая их на свою вечную мнительность и психологическую «забитость» после прошлого брака. «Ты просто не привыкла, что о тебе так заботятся», – говорила я себе по ночам, глядя на его спящее лицо на соседней подушке. Оно казалось таким знакомым, таким родным.
Напряжение копилось по каплям, почти незаметно. Он стал чаще говорить о здоровье. О наследственности. Расспрашивал о моих родителях, тетках, бабушках. Сколько лет прожили, от чего умерли. Я рассказывала: мама – от инсульта, отец – от онкологии. Он хмурился, делал пометки в телефоне.
– Онкология… Это по наследству может передаваться. Надо будет сделать тесты на онкомаркеры. Для чистоты картины.
– Какой картины, Тёма? – не выдержала я как-то.
Он посмотрел на меня с легким удивлением, как на отстающую ученицу.
– Картины нашего с тобой здоровья как будущей семейной единицы, Леночка. Мы же не абы как соединяемся. Мы создаем проект. Проект под названием «Семья». В любом проекте нужна оценка рисков. Финансовых, юридических, медицинских.
Это звучало так логично, так по-деловому. И так бесчеловечно холодно. Но я молчала. Потому что боялась разрушить тот хрупкий мираж «позднего счастья», который уже стал для меня реальнее настоящего. Потому что одна ночь с ним, когда он держал меня за руку и говорил о нашем домике у озера, перевешивала десяток таких неприятных разговоров.
И вот настал тот вечер. Мы ужинали в его квартире (он жил в новостройке, все было стильно, холодно и немного бездушно, как номер в хорошем отеле). Он приготовил стейки, открыл дорогое красное вино. Говорил о том, что присмотрел тот самый участок у озера. Настроение было приподнятым, почти праздничным. Я расслабилась. На душе стало тепло и спокойно. Вот оно, мое настоящее. Вот он, мой человек.
Он допил вино, отодвинул тарелку и положил свою большую, теплую ладонь поверх моей руки.
– Лена. Я хочу, чтобы у нас все было идеально. Честно и открыто.
– Я тоже, – искренне сказала я.
– Поэтому мне нужна твоя медицинская карта. Полная история. Из поликлиники.
В комнате повисла тишина. Я не поняла. Вернее, поняла слова, но не уложила их смысл в голове.
– Мою… что?
– Медицинскую карту. Историю болезни. Чтобы я мог отдать ее своему знакомому врачу, он посмотрит, оценит все риски, даст заключение.
Я медленно отвела руку из-под его ладони.
– Какие риски? Для чего заключение?
Он вздохнул, как взрослый, объясняющий очевидные вещи ребенку.
– Лена, ну мы же говорили. О ребенке. О нашем будущем. Мне пятьдесят два. У меня двое взрослых детей от первого брака, ты знаешь. Здоровые, умные ребята. Моя генетика проверена. – Он говорил ровно, спокойно, как будто читал доклад. – Мне нужно убедиться в твоем репродуктивном здоровье. Что ты способна выносить и родить здорового ребенка. Что нет скрытых рисков, наследственных заболеваний. Что твой организм… в ресурсе. Это разумный подход. Я не могу вкладываться в проект, не оценив всех факторов. Особенно такого ключевого.
В ушах зашумело. Я смотрела на его лицо – милое, знакомое, любимое лицо. На его губы, которые только что произнесли эту… эту дичь. Мне казалось, я ослышалась. Или он пошутил. Жесткая, неуместная шутка.
– Ты… это серьезно? – мой голос прозвучал чужим, тонким. – Мне сорок девять. Тебе пятьдесят два. Мы собираемся… мы говорили о браке. О любви. А ты… ты просишь мою медицинскую карту, чтобы проверить, могу ли я еще родить?
– Не «еще родить», – поправил он с легким раздражением. – А родить здорового ребенка. Да, серьезно. Любовь – это эмоции. А семья – это ответственность. Я ответственный человек. Я не хочу через пять лет получить на руки больного ребенка или, что еще хуже, остаться один на один с твоими болезнями, если твой организм даст сбой. У меня есть планы, Лена. Я хочу жить долго и качественно. И я хочу, чтобы рядом со мной был человек, который соответствует этим критериям.
Я встала. Колени дрожали, но я держалась. Смотрела на него. И вдруг увидела не Тёму, не любимого человека, а чуждое, холодное существо. Существо, которое рассматривало меня не как женщину, не как личность, не как спутницу, а как… как биологический образец. Как инвестиционный актив с определенным сроком годности и списком потенциальных рисков.
– Ты с ума сошел, – прошептала я. – Это безумие.
– Это реализм, – парировал он. Его лицо стало жестким, лишенным всякой теплоты. – Лена, не будь инфантильной. Ты же умная женщина. Пойми, я предлагаю тебе шанс. Шанс создать счастливую семью. Но для этого ты должна соответствовать. Пройти проверку. Как любой важный проект. Принеси карту, мы все обсудим с врачом. Если все в порядке – подаем заявление в ЗАГС хоть завтра.
В его тоне была ледяная, неоспоримая уверенность. Он был абсолютно уверен, что я соглашусь. Что его логика настолько безупречна, что перевесит все обиды, всю боль, все унижение. Возможно, в каком-то извращенном смысле он и был прав. Год назад, полгода назад – я бы, наверное, сломалась. Согласилась бы. Побежала бы выпрашивать свою карту в поликлинике, оправдывая это перед собой «разумностью» и «заботой о будущем».
Но в тот момент во мне что-то щелкнуло. Что-то старое, забытое, гордое. Я посмотрела на этого красивого, успешного, мертвого изнутри человека и поняла, что он предлагает мне не любовь, не семью, а пожизненную экспертизу. Где я всегда буду на весах, где каждый мой чих, каждый седой волос, каждый лишний килограмм будет поводом для переоценки моей «стоимости». И эта цена с каждым годом будет только падать.
– Нет, – сказала я тихо, но четко.
Он нахмурился.
– Что «нет»?
– Нет, я не принесу тебе свою медицинскую карту. Нет, я не пройду твою «проверку». И нет, мы не поженимся.
– Лена, ты истеришь. Сядь, выпей воды. – Его голос стал гладким, успокаивающим, каким он говорил с нервными клиентами. – Мы все обсудим спокойно.
– Все уже обсудили, – я взяла свою сумку, руки тряслись, но я засунула их в карманы. – Ты хочешь не жену. Ты хочешь инкубатор с хорошей медицинской историей. Ищешь его не в роддоме и не в агентстве по усыновлению, а почему-то решил, что я сгожусь. Извини, не сгожусь.
Я пошла к выходу. Он не встал, не побежал за мной. Он сказал мне в спину, и его голос был полон неподдельного изумления и презрения:
– Я не ожидал от тебя такой глупости, Лена. В твоем-то возрасте шанс на нормальную семью – это подарок судьбы. А ты его в помойку выкидываешь из-за каких-то дурацких обид. Подумай хорошенько. Когда одумаешься – позвони. Но имей в виду, мое предложение не вечно.
Дверь захлопнулась за мной. Я спустилась по лестнице, вышла на улицу. Был теплый весенний вечер. Пахло сиренью и асфальтом после недавнего дождя. Я шла, не разбирая дороги, и слезы текли по моему лицу беззвучно, обильно, смывая с души не только боль, но и какой-то налет, иллюзию, морок.
Развязка наступила не сразу. Это был не побег, а мучительное отвыкание. Отвыкание от его голоса, от его запаха, от его образа в моей голове. Я звонила подруге в три ночи и рыдала в трубку: «Я ведь уже старая, может, он прав? Может, это последний шанс?» Подруга, мудрая и злая на него, кричала: «Да заткнись! Ты что, совсем с катушек съехала? Это не шанс, это издевательство!»
Я лежала целыми днями на диване, смотрела в потолок и не могла есть. Пила чай и чувствовала, как он обжигает губы, и это было хоть какое-то ощущение, доказывающее, что я жива. Потом пошла в библиотеку и с головой ушла в работу. Придумала проект «Литературная гостиная» для пенсионеров. Мы читали вслух Чехова, пили чай с пирогами, спорили. Я видела их глаза – живые, умные, не смотря на возраст. И понемногу возвращалась к себе. К той себе, которая была до него. Только немного грустнее и намного мудрее.
О том, что с ним стало, я узнала случайно. Через полтора года. Встретила на улице его бывшего коллегу, с которым когда-то пересекалась на тех самых корпоративах. Разговорились. Он спросил: «Как ты? Слышал, вы с Артемом разошлись?» Я кивнула. Коллега покачал головой.
– Да он, знаешь, совсем крышу потерял после того, как ты от него ушла. Не прямо сразу, конечно. Но видно было – удар по самолюбию жуткий. Он же считал себя богом и судьей. А тут… его «проект» от него отказался.
Оказалось, Артем, одержимый идеей «идеальной поздней семьи», нашел себе новую «кандидатку». Моложе, сорока с небольшим. И, как он считал, с безупречной медицинской историей. Женился. Пытался зачать ребенка. Не получилось. Потом выяснилось, что у него самого… проблемы. Серьезные. Спермограмма была хуже некуда, и возраст тут был уже ни при чем – сказались годы стресса, возможно, что-то еще. Он впал в ярость, обвинял жену, что она его «подставила», что она наверняка что-то скрыла. Та сбежала через полгода, забрав приличную сумму «на моральный ущерб», которую он, в пылу ссоры, по глупости перевел ей, пытаясь «стимулировать» на зачатие.
А потом грянул кризис в его компании. Его «деловая хватка», которая часто граничила с беспринципностью, сыграла с ним злую шутку. Он подвел партнеров, пытаясь провести серую схему, попался. Его уволили. Не просто уволили – вынесли на публичное разбирательство, чтобы другим неповадно было. Репутация рухнула. Сейчас, по слухам, перебивается случайными консультациями, живет в съемной квартире, дети от первого брака, с которыми он и раньше был не слишком близок, отвернулись окончательно. Пытается строить новые отношения, но его маниакальная идея «проверки» и требования медицинских карточек стали притчей во языцех в узких кругах. С ним просто перестали считаться.
Я слушала этот рассказ, и внутри не было злорадства. Не было даже облегчения. Была странная, глубокая печаль. Печаль о том времени, когда я видела в нем человека. О той иллюзии, которую я так лелеяла. И тихое, грустное удовлетворение. Не справедливость восторжествовала. Восторжествовала простая причинно-следственная связь. Его цинизм, его желание все контролировать, оценивать и отбраковывать, его неспособность видеть в людях души – обернулись против него самого. Он остался в полном одиночестве, которое сам же и создал, отгородившись от мира своими «критериями» и «чек-листами». Карма? Не знаю. Просто жизнь. Она имеет обыкновение расставлять все по местам. Иногда слишком поздно. Иногда – как раз вовремя.
Я пришла домой, заварила чай. Села на свою кухне. Солнечный луч уже лежал на другом краю стола, пыль в нем улеглась. Тишина была не пугающей, а умиротворяющей. Моей. Настоящей. Я взяла книгу – ту самую, которую начала читать до встречи с ним и забросила. Открыла на забытой странице. И поняла, что снова могу чувствовать вкус чая. И радость от того, что завтра будет новый день. Мой день. Без проверок. Без экспертиз. Просто жизнь.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: что было самым страшным в этой ситуации – его запрос на медицинскую карту как таковой, или та ледяная, беспощадная логика, которая стояла за ним?