Мне пятьдесят восемь лет. И эта история – о том, как я купил себе пару лет иллюзии, заплатив за нее новеньким кроссовером в кредит на пять лет. Я до сих пор выплачиваю этот кредит. И нет, я не жалуюсь. Это была моя цена. Моя осознанная, добровольная цена за право называть ее «моей Катей» и два с половиной года верить, что наконец-то в моей упорядоченной, предсказуемой жизни появился не просто лучик солнца, а целое светило.
Знаете, в пятьдесят с хвостиком ты уже не ждешь страстей и бури. Ты ждешь тишины. Ты приходишь с работы – а у меня была своя небольшая фирма по установке кухонь, мы делали качественный монтаж, я сам вырос из простого сборщика – и в квартире, которую купил еще в девяностых, тихо. Не просто тихо, а густо, тягуче. Холодильник гудит, в трубах что-то позванивает. Ты включаешь телевизор для фона, но он только подчеркивает пустоту. Дети выросли, разъехались. Сын в Питере, дочь в Москве. Звонят, конечно, раз в неделю-две, делятся новостями. Но их жизнь – это их жизнь. Они выросли без матери – Люда ушла от меня, когда им было десять и двенадцать, сказала, что задохнулась в этой размеренности, уехала с каким-то художником на юг. Потом вернулась, но уже в другую семью. Мы сохранили нормальные, цивилизованные отношения, но тепла там, конечно, не осталось. Так что я их, по сути, один поднимал. И когда они выпорхнули из гнезда, я впервые за тридцать лет остался наедине с собой. И понял, что я – скучный человек. Что вся моя жизнь – это работа, телевизор, рыбалка раз в месяц с приятелем Сергеем, да сборка моделек кораблей долгими зимними вечерами. Для души.
Катю я встретил в сервисе, куда пригнал свою старенькую иномарку на очередное ТО. Она работала администратором – встречала клиентов, вела записи. Мне было пятьдесят пять, ей – сорок три. Разница, в общем-то, не катастрофическая. Но она казалась… другой. Из другого измерения. Не то чтобы ярко одетая – нет, строгий костюм, но на ногах какие-то невероятные туфли на каблуке, которые стучали по плитке как отбивные по моему спокойствию. Волосы уложены в сложную, легкую прическу, руки с идеальным маникюром порхали над клавиатурой. Улыбка – ослепительная, профессиональная, но в глазах… в глазах была какая-то усталость, глубокая, врожденная. Меня это зацепило.
Я обычно молчал на ресепшене, копался в телефоне. Но в тот раз сломалась кофемашина, и она, извиняясь, предложила просто чай. Пока я ждал, мы разговорились. О погоде, о вечных пробках, о том, как меняется город. Голос у нее был низковатый, немного хрипловатый, от сигарет, как я потом узнал. Она шутила сдержанно, иронично. Я поймал себя на том, что пытаюсь шутить в ответ, что давно уже не делал.
Потом, когда я забирал машину, она лично вынесла ключи, снова улыбнулась и сказала: «Приезжайте еще, Александр Николаевич». Я покраснел. Меня редко называли по имени-отчеству, разве что самые пожилые клиенты. От нее это прозвучало как-то уважительно и… тепло.
Я начал придумывать поводы заехать в сервис. То щетки стеклоочистителя поменять (хотя я мог сделать это сам), то просто спросить совета по маслам. Мы перешли на «Александр» и «Екатерина». Потом на «Саша» и «Катя». Она всегда была приветлива, но держала дистанцию. Как-то раз, уже осенью, я, набравшись духа, спросил, не хочет ли она выпить с ним кофе, когда ее смена закончится. Она посмотрела на меня этими своими усталыми глазами, в которых мелькнуло что-то вроде легкой насмешки, но не злой, а скорее грустной.
«Саш, ты серьезный мужчина, – сказала она. – А я… я девушка со сложной судьбой и тремя чемоданами проблем. Тебе это не нужно».
Это «не нужно» прозвучало как вызов. Мне вдруг страстно захотелось доказать, что я-то как раз могу справиться с чемоданами. Что я надежный. Что я – не какой-то мальчишка.
Мы стали встречаться. Сначала именно на кофе, потом в тихих ресторанчиках. Она рассказывала обрывками. Неудачный брак, сын-подросток, который живет с отцом в другом городе, потому что так «лучше для образования». Работа, которая ее не устраивает. Мечты… о тихом доме у леса. О путешествиях. Она слушала меня. Внимательно. Про мою фирму, про детей, про модели кораблей. Говорила: «Какой ты удивительный, Саша. Настоящий. Таких сейчас не бывает». Ее внимание было как наркотик. Я, скучный, предсказуемый Саша, вдруг стал для кого-то интересным, «настоящим». Я расцвел. Купил новое пальто. Перестал носить растянутые свитера по выходным. Сергей, мой друг, хмыкал: «Опасайся, братан. Глаза у нее бегающие». Но я отмахивался. Что он понимает? Он тридцать лет с одной женой, он забыл, как это – быть увиденным.
Через полгода наших осторожных встреч – мы даже не целовались, только прогулки за руку – я понял, что влюблен. Без памяти. Как юнец. Я хотел заботиться о ней. Защищать ее от всей этой несправедливости жизни. И вот однажды, после особенно теплого вечера, когда она плакала у меня на плече, рассказывая, как сын нагрубил ей по телефону, я сказал: «Катя, давай будем вместе. По-настоящему. Я… я тебя люблю».
Она отстранилась, вытерла глаза. Посмотрела на меня серьезно. «Саша, я тоже к тебе очень тепло отношусь. Ты – лучик света в моем царстве теней. Но…» Это «но» повисло в воздухе, тяжелое, как свинец.
«Но что?»
«Но я уже обжигалась. Мне нужна уверенность. Не на словах. Слова – они дешевые. Мне нужен поступок. Знак, что твои намерения серьезны. Что ты не просто поиграешься и бросишь».
Сердце у меня заколотилось. «Любой поступок. Назови».
Она помолчала, смотря в окно на мокрый асфальт. «У меня старая, разваливающаяся машина. Она постоянно ломается, я опаздываю на работу, я чувствую себя в ней… нищей и жалкой. Когда я за рулем этой развалюхи, я снова чувствую себя той глупой девочкой, которой все пользуются. Чтобы быть с тобой на равных, чтобы чувствовать себя уверенно… мне нужна новая машина. Не роскошная, нет. Просто надежная, современная. Чтобы я знала, что ты в меня веришь. Что ты инвестируешь в наши отношения».
В голове у меня что-то щелкнуло. Рациональная часть, тот самый расчетливый сборщик кухонь, закричала: «Стоп! Это же откровенный меркантилизм!». Но другая часть, та, что тосковала по теплу, по близости, по тому, чтобы снова быть нужным, заглушила этот крик. Она же не просит денег на руки. Она просит знак. Просит уверенности. Она уязвима, ее били, ей не верили. Она хочет защищенности. Разве я не могу дать ей это? Я же мужчина. Я могу.
«Хорошо, – сказал я, и голос мой прозвучал хрипло. – Давай выберем тебе машину».
Ее лицо озарила не улыбка, а какое-то глубокое, почти торжественное облегчение. Она обняла меня, прижалась. «Спасибо, Саш. Ты не представляешь, как это для меня важно. Это как кольцо. Как обручение. Только практичнее».
Мы пошли по салонам. Она выбрала компактный, но модный кроссовер ярко-бирюзового цвета. «Цвет уверенности», – сказала она. Я взял кредит. Первоначальный взнос был крупным – ушли почти все мои свободные накопления. Но глядя, как она, сияя, садится в кресло водителя, как бережно гладит руль, я чувствовал себя не должником, а благодетелем. Героем.
Она согласилась переехать ко мне через неделю после того, как получила ключи. «Теперь я твоя, – сказала она, обнимая меня впервые по-настоящему, страстно. – Твоя уверенная девушка».
Первые месяцы были похожи на сон. Она наполнила квартиру жизнью: ее духи, ее косметика на полочке в ванной, ее смех, ее неумение готовить (она всегда что-то подгорало). Она привнесла легкость, спонтанность. Могла среди недели предложить поехать за город, просто чтобы посмотреть на звезды. Я был счастлив. Казалось, кредит – это небольшая плата за это счастье.
Но постепенно, очень медленно, климат начал меняться. Как будто бирюзовый кроссовер был не символом начала, а невидимым рубильником, который она перевела в другой режим.
Сначала это были маленькие уколы. Про мою коллекцию моделей кораблей, которая стояла в стеклянной витрине в гостиной: «Саш, это же какой-то музей. Можно убрать в коробки? Освободим место для чего-то живого». Я, запинаясь, объяснял, что это мое хобби, что я собирал их годами. Она вздыхала: «Ну ладно, ладно. Только они такие… пыльные». Они не были пыльными. Я протирал их каждую субботу.
Потом – про работу. «Ты так много работаешь, Саш. А денег все равно едва хватает. Может, взять проект посмелее? Или повысить цены? Ты же мастер золотые руки, тебя клиенты на руках носить должны». Я пытался объяснить, что в нашем городе конкуренция, что старые клиенты привыкли к ценам. Она качала головой: «Нет в тебе напора. Доброта – это, конечно, хорошо, но бизнес есть бизнес».
Затем началось про друзей. Сергея, в частности. «Что ты в нем находишь? Он же законсервированный, как гриб. Сидят, бухают пиво, вспоминают молодость… Это тебе не развивает». Я стал видеться с Серегой реже. А когда виделся, чувствовал себя виноватым.
Она не кричала, не скандалила. Она выражала «мягкое разочарование». Ее любимая фраза: «Я думала, ты другой, Саша. Я думала, ты – опора. А ты…» И дальше не договаривала. Это «недоговаривание» било больнее любой конкретной претензии. Я начинал судорожно думать: а что я сделал не так? Как мне стать «другим»? Как стать «настоящей опорой»?
Она уволилась с работы в сервисе. Сказала, что начальник приставал. Потом, в разговоре с подругой по телефону, я случайно услышал: «Да нормальный был мужик, просто скучный и зарплату маленькую платил». Я сделал вид, что не расслышал. Стал рационализировать: стресс у нее, нервы.
Она решила, что будет заниматься «интерьерным консалтингом». Прошла какие-то онлайн-курсы. Купила на мой кредитный же счет дорогой планшет и стилус. Клиентов не было. Зато появились разговоры о том, что моя квартира – это идеальный полигон для практики. «Здесь же ничего нет, Саш! Пустота! Давай сделаем из этого гнездышко». Она начала переставлять мебель, заказывать с AliExpress какие-то светильники и текстиль, которые я потом оплачивал. Мой кабинет, где я иногда работал с чертежами, превратился в «зону релакса» с креслом-мешком и аромалампой. Модели кораблей переехали в коробки на балкон. «Временно, пока не сделаем нормальную систему хранения».
Я начал задыхаться. Но я же любил ее. И я же подарил ей машину. Это был как контракт, который я подписал, сам того не понимая. Раз я вложился, надо доводить до конца. Надо оправдывать вложение.
Самое страшное началось, когда я впервые позволил себе мягко возразить. Это было по поводу поездки на море. Она захотела в Турцию, «всего на десять дней». У меня как раз был сложный, дорогой проект, я не мог сорваться. И денег свободных не было – все уходило на кредит за машину и на ее «стартап».
«Катя, давай перенесем на осень? Я тогда сдам объект, будет свободнее и с деньгами».
Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей поужинать объедками. «Понимаешь, Саша, – голос ее стал ледяным и четким, как стекло. – Когда я просила у тебя машину, я думала, что ты берешь на себя ответственность за мое эмоциональное состояние. За мой комфорт. Море – это не каприз. Это необходимость. Мне нужно восстановить силы, чтобы быть для тебя хорошей женщиной. А ты отказываешь мне в базовой необходимости. После всего, что я для тебя сделала? Я же переехала к тебе. Я украшаю твою жизнь».
Меня парализовало. «После всего, что я для тебя сделала» – это про машину? Или про что? Я пытался говорить, но слова застревали в горле комом. Я видел только ее холодные, разочарованные глаза. И я сдался. Взял еще один кредит, на этот раз потребительский. Мы поехали в Турцию. Она была счастлива, солнечна, ласкова. А я чувствовал себя не отдыхающим, а кассиром, который должен непрерывно выдавать счастье, иначе его уволят.
Вернулись. Долг висел на мне гирей. Работать приходилось больше. Я стал чаще уставать, стал молчаливее. Это вызывало новую волну «разочарования». «Ты стал каким-то неинтересным, Саш. Загнанным. Мы же не для того вместе, чтобы копаться в проблемах».
Однажды ночью я не выдержал. Лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как тихо трещит по швам мое собственное «я». Все, что было мной: мое хобби, мои друзья, моя работа, мое право говорить «нет» – все это было аккуратно, под благовидными предлогами, упаковано в коробки и вынесено на балкон моей же жизни. Остался только я – виноватый, недоопора, неудавшийся герой, который не может обеспечить даже «базовых потребностей». И бирюзовый кроссовер под окном, который я продолжал оплачивать.
Кульминация, тот самый момент ледяного осознания, наступила банально. За год до окончания этой истории.
У меня случился предынфарктный приступ. Не инфаркт, слава богу, но «грозное предупреждение», как сказал врач. Скорую вызывала Катя. Я провел неделю в больнице. Она приезжала каждый день, привозила фрукты, поправляла подушку. Но в ее глазах я видел не столько страх за меня, сколько… досаду. Как на сломавшийся инструмент.
Выписали меня домой. Врач прописал полный покой, минимум стресса, диету. Я лежал на диване, слабый, напуганный, и чувствовал, как бьется мое ненадежное сердце.
На третий день моего домашнего «заточения» Катя села рядом. Взяла меня за руку. Рука у нее была холодная.
«Саш, нам нужно поговорить о серьезном».
«Да?» – я боялся услышать про лекарства, про деньги.
«Мой сын… он завалил сессию. Его могут отчислить. Есть вариант перевестись в университет здесь, но нужна взятка. Немаленькая. И… ему нужно где-то жить. Он не может жить с отцом, они разругались».
Мое сердце сделало неприятный кульбит. «Сколько?» – прошептал я.
Она назвала сумму. Это была примерно моя годовая прибыль. Чистыми.
«Катя, ты же знаешь… у меня долги. Я только из больницы. Я не могу…»
Она убрала руку. Лицо ее стало каменным. «Саша, я все понимаю. Твое здоровье. Твои сложности. Но это мой сын. Его будущее. А ты… ты сейчас лежишь, ты не работаешь. Доходов нет. Ты не просто не можешь помочь – ты становишься обузой. Я думала…» Она замолчала, глядя в окно на свою бирюзовую машину. «Я думала, что ты – скала. А ты… ты оказался просто песчаным холмиком. Который при первом же серьезном ветре начинает осыпаться».
В тот момент во мне что-то перемкнуло. Не гнев. Не обида. Пустота. Абсолютная, ледяная, космическая пустота. Я смотрел на эту женщину, на ее идеально подведенные глаза, и не видел в них ни капли тепла к тому, кто только что избежал смерти. Видел только расчет. Несостоявшегося инвестора. Неудачную сделку.
Я очень тихо сказал: «Выходит, моя серьезность закончилась вместе с моей платежеспособностью?»
Она даже не вздрогнула. Пожала плечами. «Не упрощай, Саша. Речь о реальности. О том, что я не могу себе позволить тащить на себе двух слабых мужчин. Одного сына – куда ни шло. Но тебя… Ты должен понимать. У меня тоже есть потребности. А ты сейчас не можешь их удовлетворить. Ни финансово, ни… как мужчина». Она бросила взгляд на диван, на котором я лежал, беспомощный, в старой пижаме.
Это был не удар ниже пояса. Это было методичное, хирургическое удаление всего, что во мне оставалось человеческого. Меня оценили, признали браком и списали.
Я закрыл глаза. «Уходи, Катя. Сегодня же. Забери свои вещи. И ключи от машины оставь на столе».
Она помолчала. «Ты серьезно? Машина оформлена на меня».
«Я знаю. Но кредит плачу я. И платить его дальше не буду. Банк ее заберет. Успеешь покататься, пока не придут судебные приставы».
В ее глазах впервые мелькнул настоящий, животный страх. Не за меня. За машину. «Ты не можешь так поступить! Это мое! Ты подарил!»
«Я подарил уверенность. Которая, как выяснилось, уехала вместе с твоим бирюзовым корытом. Вон. Из моего дома».
Она что-то еще кричала, но я уже не слушал. Я повернулся к стене и затих. Слышал, как она металась по квартире, швыряла вещи в чемоданы, хлопала дверцами. Потом хлопнула входной дверью. И наступила тишина. Та самая, густая, тягучая, из которой я когда-то так отчаянно пытался сбежать. Но теперь она была другим – горьким, болезненным, но своим.
Отвыкание было адом. Хуже, чем в больнице. Первые недели я просто лежал. Сергей, узнав, примчался, ругался, а потом молча привез суп, который сварила его жена Таня. Я плакал. Не от любви – от нее уже ничего не осталось. А от стыда. От унижения. От осознания своей слепоты, своей глупости. Я плакал над коробками с кораблями, которые занес с балкона, отряхнул от пыли и расставил на прежнее место. Руки дрожали. Сердце ныло, но уже не так остро.
Потом пришло время дел. Банк. Кредиты. История с машиной обернулась долгой канителью. Ее, конечно, изъяли. Катя пыталась звонить, сначала с угрозами, потом с ледяными упреками, потом, однажды, с рыданиями: «Как ты мог, Саша? Я же тебя любила!». Я молча клал трубку. Любила. Как инвест-портфель.
Я продал фирму. Не целиком, а как действующий бизнес, со всеми клиентами. Вырученных денег хватило, чтобы погасить самые зловещие кредиты и оставить небольшую подушку. Здоровье понемногу восстанавливалось. Я по совету врача начал гулять. Долго, молча, по парку. Смотрел на деревья, на уток в пруду, на детей. Учился снова замечать простые вещи: как пахнет мокрой землей после дождя, как красиво светит низкое зимнее солнце.
Прошло почти два года. Я консультирую иногда бывших клиентов по монтажу, собираю модели, вижусь с детьми, которые, узнав всю историю, поддержали меня без единого «я же тебя предупреждал». Живу скромно, но без долгов. Иногда по-прежнему просыпаюсь от чувства тревоги, но теперь оно быстро проходит, когда я вижу знакомый потолок своей комнаты, свои корабли в витрине и тишину, которая уже не давит, а обволакивает, как старое, мягкое одеяло.
А про Катю я узнал случайно. Встретил в супермаркете нашу общую знакомую, ту самую, с которой Катя говорила по телефону про «скучного начальника». Поговорили о жизни. Она поколебалась и сказала: «Слышал про Катю?»
«Нет».
«Да у нее… беда. Сын-то ее, ради которого она все городила, влип в историю. Взял у каких-то людей в долг, крупно. Не отдал. Его… побили хорошо. Теперь он инвалид, группа. Лежит у нее на съемной однушке. А она сама… рак груди обнаружили. На ранней, лечится, но работа уже не та, на химию денег нет. И тот мужчина, с которым она потом сошлась после тебя, бизнесмен один… он, узнав про диагноз и про сына, быстро ретировался. Говорят, она сильно сдала. Постарела лет на двадцать».
Я слушал и ждал, что во мне проснется злорадство. Или торжество справедливости. Но не проснулось ничего. Только тяжелая, свинцовая грусть. И странное, тихое облегчение. Как будто последняя, невидимая нить, которая все еще где-то в глубине привязывала меня к той истории, тихонько лопнула. Карма? Не знаю. Просто жизнь. Она, как шлифовальный круг, стирает все ненастоящее, все наносное. И оставляет голую, иногда некрасивую, но правду. Ее жадность, ее цинизм, ее готовность видеть в людях лишь функцию – все это вернулось к ней бумерангом, умноженным на горе. И мое доверие, моя наивная жажда любви, моя неуверенность – они привели меня к сердечному приступу и финансовой яме, из которой я еле выбрался.
Мы оба получили по заслугам. По-разному, но получили.
Я вышел из супермаркета. Был холодный, ясный зимний день. Я вдохнул полной грудью. Воздух обжег легкие, но было приятно. Я пошел к своему старенькому, но оплаченному полностью автомобилю (не бирюзовому, серому). Сел, завел мотор. И поехал домой. Туда, где тихо, где на полочке стоят мои корабли, и где меня никто не ждет. И в этой не-ожидаемости была теперь не пустота, а пространство. Мое. Выстраданное. Настоящее.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой именно момент я должен был остановиться и сказать «все, хватит»? Когда она попросила машину? Или может, когда впервые усомнилась в моем хобби? Или, может, правильного момента и не бывает, и надо просто дойти до дна, чтобы оттолкнуться?