Глава девятая: Цена прощения
Хольменколлен, Осло
Рука Скади была холодной, как смерть. Но Локи не отпускал.
Они стояли так — бог обмана и богиня зимы, двое изгнанников, двое сломленных существ — и молчали. Слова были не нужны. Всё уже было сказано.
— Я не знаю, как это делается, — прошептала Скади наконец. — Как... отпустить.
— Я тоже не знал. — Локи осторожно сжал её пальцы. — Это больно. Как будто отрываешь часть себя. Но потом... потом становится легче.
— Обещаешь?
— Нет. — Он покачал головой. — Я не буду тебе лгать. Не сейчас. Может, будет легче. Может, нет. Но это лучше, чем то, что у тебя есть сейчас.
Скади закрыла глаза. Снег вокруг неё начал таять — медленно, неохотно, но таять.
— Они не примут меня, — сказала она. — Асы. После всего, что я сделала...
— Они приняли меня.
— Ты — сын Одина. Почти.
— Я — убийца Бальдра. Виновник Рагнарёка. — Локи горько усмехнулся. — Поверь, мой список грехов длиннее твоего.
Скади открыла глаза. В них было что-то новое — не надежда, ещё нет, но... любопытство. Искра чего-то живого.
— Расскажи мне, — попросила она. — Расскажи, как это случилось. Как ты... изменился.
И Локи рассказал.
Он говорил долго. О веках заточения, когда яд разъедал его лицо, а ненависть — душу. О побеге, о планах мести, о силе, которую он собирал по крупицам. О моменте, когда он держал в руках мощь, способную уничтожить миры.
— Я стоял над Бальдром, — говорил он, и голос его дрожал. — Он был беспомощен. Я мог убить его снова. Мог заставить страдать, как страдал я. И я хотел этого. Боги, как я этого хотел.
— Но не сделал.
— Нет. — Локи смотрел на огни города внизу. — Потому что увидел его глаза. Он не боялся. Не ненавидел. Он просто... смотрел на меня. С пониманием. С состраданием. — Голос сорвался. — Никто никогда так на меня не смотрел.
Скади молчала.
— И тогда я понял, — продолжил Локи. — Понял, что ненависть — это клетка. Я думал, что я свободен, что я контролирую свою судьбу. Но на самом деле я был рабом. Рабом собственной боли.
— И ты просто... отпустил?
— Нет. Не просто. — Локи повернулся к ней. — Я упал на колени и рыдал. Как ребёнок. Всё, что я держал внутри тысячелетиями — вся боль, весь страх, всё одиночество — вырвалось наружу. Это было... — Он замолчал, подбирая слова. — Это было как умереть и родиться заново.
Скади смотрела на него. Её серебряные глаза блестели — не от холода. От слёз.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Я тоже боялся.
— Что, если я не смогу? Что, если ненависть — это всё, что у меня есть?
— Тогда ты найдёшь что-то другое. — Локи взял её вторую руку. — Ты не одна, Скади. Больше не одна.
Первая слеза скатилась по её щеке. Она замёрзла на полпути, превратившись в крошечный бриллиант льда.
Потом вторая. Третья.
Скади плакала — впервые за тысячелетия. И с каждой слезой что-то внутри неё ломалось. Что-то старое, твёрдое, холодное.
Локи обнял её. Просто обнял — без слов, без обещаний. Богиня зимы рыдала в плечо бога обмана, и снег вокруг них таял, превращаясь в воду, в ручьи, в реки.
Где-то внизу, в городе, люди выходили на улицы, удивляясь внезапной оттепели.
Они не знали, что это плачет богиня.
Асгард, Вальхалла
Один почувствовал это первым.
Он стоял посреди восстанавливаемого зала, направляя потоки силы, когда что-то изменилось. Что-то в самой ткани реальности.
— Фригг, — позвал он.
Она была рядом мгновенно.
— Я чувствую, — сказала она. — Скади...
— Она отступает.
— Больше. — Фригг закрыла глаза, прислушиваясь к нитям судьбы. — Она... ломается. Перерождается. Локи сделал это.
Один молчал. Он думал о своём приёмном сыне — о мальчике, которого принёс из Ётунхейма, о юноше, который всегда был в тени Тора, о мужчине, который стал его величайшим разочарованием.
И о боге, который сейчас, в эту самую минуту, делал то, чего не смог сделать сам Один.
— Я был неправ, — сказал он тихо.
— В чём?
— Во всём. — Он повернулся к жене. — Я видел в Локи только угрозу. Только хаос. Я не видел боли. Не видел одиночества. Не видел ребёнка, который просто хотел, чтобы его любили.
— Ты не мог знать...
— Мог. — Один покачал головой. — Я — Всеотец. Я должен был знать. Должен был видеть. Но я был слеп — не на один глаз, а на оба.
Фригг взяла его за руку.
— Ты можешь исправить это сейчас.
— Могу ли?
— Можешь. — Она улыбнулась. — Ты уже начал. Ты позволил ему уйти. Ты доверился ему.
— Я не доверился. Я просто... не остановил.
— Для тебя это одно и то же.
Один хмыкнул. Она была права. Как всегда.
— Когда он вернётся, — сказал он, — я скажу ему. Всё, что должен был сказать века назад.
— Что именно?
— Что он мой сын. Не приёмный. Не найденный. Мой. — Голос Одина дрогнул. — И что я горжусь им.
Рейкьявик, дом Сигрун.
Бальдр настоял на том, чтобы вернуться.
— Ей нужны её вещи, — сказал он. — Её жизнь. Мы не можем просто забрать её в Асгард и ожидать, что она забудет обо всём.
Сигрун была благодарна. Асгард был прекрасен, но он был чужим. Ей нужно было прикоснуться к чему-то знакомому, чтобы не потерять себя.
Её квартира была такой, какой она её оставила. Чашка на столе, книга на диване, фотографии на стенах.
— Это твои родители? — спросил Бальдр, глядя на старый снимок.
— Да. — Сигрун подошла, коснулась рамки. — Они умерли, когда мне было двадцать. Автокатастрофа.
— Мне жаль.
— Это было давно. — Она улыбнулась, но улыбка была грустной. — Иногда я думаю — что бы они сказали, если бы узнали? Что их дочь влюбилась в бога. Что носит его ребёнка. Что скоро будет жить в городе из мифов.
— Что бы они сказали?
Сигрун рассмеялась.
— Мама сказала бы, что я сумасшедшая. А потом потребовала бы познакомиться с тобой и убедиться, что ты достаточно хорош для её девочки.
— А отец?
— Папа... — Она замолчала, вспоминая. — Папа верил в старых богов. Не так, как другие — не как в сказки. Он правда верил. Оставлял молоко для домовых, никогда не рубил рябину, носил молот Тора на шее. — Её глаза заблестели. — Он был бы так счастлив. Так невероятно счастлив.
Бальдр обнял её сзади, положив руки на её живот.
— Расскажи мне о нём.
— О папе?
— Да. Я хочу знать. Хочу знать всё о тебе — откуда ты пришла, кто тебя сформировал, что сделало тебя той, кого я люблю.
Сигрун повернулась в его объятиях. Посмотрела в его глаза — тёплые, золотистые, полные такой нежности, что у неё перехватило дыхание.
— Ты правда хочешь знать?
— Правда.
Она взяла его за руку и повела к дивану. Они сели, и Сигрун начала рассказывать.
О детстве в маленькой деревне на севере. О долгих зимних ночах, когда отец рассказывал ей истории о богах и героях. О матери, которая пела древние песни, пока готовила ужин. О первом северном сиянии, которое она увидела в пять лет и решила, что это Биврёст.
— Я всегда знала, — сказала она. — Где-то глубоко внутри. Знала, что всё это реально. Что боги существуют. Что магия жива.
— Поэтому ты не испугалась, когда узнала правду обо мне?
— Нет. — Она покачала головой. — Я испугалась другого.
— Чего?
— Что ты исчезнешь. Что это сон, и я проснусь. — Её голос дрогнул. — Что я недостаточно хороша для бога.
— Сигрун... — Бальдр взял её лицо в ладони. — Ты — лучшее, что случилось со мной за всю мою бесконечную жизнь. Ты — мой свет. Моя надежда. Мой дом.
— Ты — бог света. Тебе не нужен свет.
— Нужен. — Он поцеловал её лоб. — Даже солнцу нужно на что-то светить. Иначе какой в нём смысл?
Сигрун рассмеялась сквозь слёзы. Потом поцеловала его — долго, нежно, вкладывая в поцелуй всё, что не могла выразить словами.
Они провели в квартире несколько часов. Сигрун собирала вещи — не много, только самое важное. Фотографии родителей. Бабушкино кольцо. Книгу сказок, которую читал ей отец. Маленькую деревянную фигурку Тора, которую вырезал дед.
— Готова? — спросил Бальдр.
— Почти. — Она остановилась у окна, глядя на город. — Я буду скучать по этому месту.
— Мы можем возвращаться. Когда захочешь.
— Правда?
— Биврёст работает в обе стороны. — Он улыбнулся. — Ты не теряешь свой мир, Сигрун. Ты просто получаешь ещё один.
Она кивнула. Потом взяла сумку и повернулась к нему.
— Тогда пойдём. Домой.
— Домой, — повторил Бальдр.
И это слово никогда не звучало так правильно.
Глава десятая: Возвращение
Осло, рассвет
Они спустились с Хольменколлена вместе — Локи и Скади, бок о бок.
Скади выглядела иначе. Её кожа всё ещё была бледной, но уже не ледяной. Волосы успокоились, больше не метались, как метель. Глаза... глаза всё ещё были серебряными, но в них появилось что-то человеческое.
— Куда теперь? — спросила она.
— В Асгард. — Локи посмотрел на восходящее солнце. — Если ты готова.
— Я не знаю, готова ли.
— Никто никогда не знает. — Он пожал плечами. — Но это не повод не пытаться.
Они шли по просыпающемуся городу. Люди спешили на работу, машины гудели, жизнь продолжалась. Никто не обращал внимания на двух странных фигур — высокого мужчину с острыми чертами лица и бледную женщину в платье, которое слишком текло для обычной ткани.
— Они не видят нас, — заметила Скади.
— Они видят то, что хотят видеть. — Локи усмехнулся. — Двух туристов. Парочку после ночного клуба. Что угодно, только не богов.
— Это... грустно.
— Почему?
— Потому что когда-то они знали нас. — Скади смотрела на людей с чем-то похожим на тоску. — Молились нам. Боялись нас. Любили нас.
— Времена меняются.
— Да. — Она помолчала. — Но может, они изменятся снова?
Локи не ответил. Он думал о том же самом.
Детектив Эрик Ларсен не спал всю ночь.
Он сидел в своём кабинете, окружённый файлами, фотографиями, отчётами. Пять жертв. Одна подозреваемая. Ноль объяснений, которые имели бы смысл.
«Скади вернулась».
Эти слова не выходили у него из головы. Он гуглил, читал, изучал. Скади — богиня охоты и зимы. Дочь великана Тьяцци. Жена Ньёрда, потом — Одина, по некоторым источникам.
Мифы. Сказки. Выдумки.
Но пять высушенных тел были реальны.
Его телефон зазвонил.
— Ларсен.
— Детектив, это сержант Нильсен. Вы должны это видеть.
— Что случилось?
— Хольменколлен. Трамплин. — Голос сержанта был странным — смесь страха и благоговения. — Там... там что-то произошло.
Эрик приехал через двадцать минут.
То, что он увидел, не поддавалось объяснению.
Вершина трамплина была покрыта льдом — толстым, голубым, древним на вид. Но лёд таял. Прямо на глазах, несмотря на утреннюю прохладу. Он стекал вниз ручьями, образуя на склоне странные узоры.
И цветы.
Там, где лёд таял, пробивались цветы. Белые, голубые, серебристые — цветы, которых Эрик никогда не видел. Они росли прямо из бетона, из металла, из ничего.
— Что за... — начал он.
— Смотрите. — Сержант Нильсен указал на стену.
Там, где вчера было послание кровью, теперь было другое. Написанное инеем, который медленно таял:
ПРОСТИ МЕНЯ. Я УХОЖУ. БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ СМЕРТЕЙ.
И подпись — руна, которую Эрик уже видел. Руна Скади.
— Она ушла, — прошептал он.
— Кто?
Эрик не ответил. Он смотрел на тающий лёд, на невозможные цветы, на послание, которое исчезало на глазах.
Он должен был чувствовать облегчение. Дело закрыто. Убийства прекратятся.
Но вместо этого он чувствовал... потерю. Как будто прикоснулся к чему-то огромному, древнему, важному — и оно ускользнуло.
— Сержант, — сказал он наконец.
— Да?
— Закройте это место. Никого не пускайте. И... — Он помолчал. — И никому не рассказывайте о том, что видели.
— Но отчёт...
— В отчёте будет написано, что подозреваемая скрылась в неизвестном направлении. — Эрик повернулся к нему. — Вы меня поняли?
Сержант смотрел на него долго. Потом кивнул.
— Понял, детектив.
Эрик ушёл, не оглядываясь. Но он знал — он будет помнить этот рассвет до конца своих дней.
Асгард, полдень
Биврёст вспыхнул, и из радужного сияния вышли двое.
Один ждал их у моста. Рядом стояли Фригг, Тор, Фрейя, Бальдр с Сигрун. Все смотрели на Локи и его спутницу.
Скади остановилась. Её глаза метались от лица к лицу, ища враждебность, презрение, гнев.
Она не нашла ничего из этого.
— Скади, — сказал Один. Его голос был ровным, но не холодным. — Добро пожаловать в Асгард.
— Ты... ты принимаешь меня? — Она не могла поверить. — После всего?
— После всего. — Один шагнул вперёд. — Мы все сделали то, о чём сожалеем. Мы все причинили боль. Но Рагнарёк закончился. Пришло время строить, а не разрушать.
— Я убивала людей. В Мидгарде. Невинных.
— Я знаю. — Один кивнул. — И ты будешь нести эту вину. Но вина — не приговор. Это начало искупления.
Скади стояла, не зная, что сказать. Слёзы снова потекли по её щекам — тёплые, человеческие слёзы.
Фрейя подошла к ней. Богиня любви и войны, которую Скади когда-то презирала за её «мягкость».
— Я потеряла мужа в Рагнарёке, — сказала Фрейя тихо. — Потеряла брата. Потеряла почти всё. Я знаю, что такое боль. И я знаю, что такое одиночество.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что ты не должна быть одна. — Фрейя взяла её руки. — Никто из нас не должен. Мы — всё, что осталось. И мы либо выживем вместе, либо погибнем поодиночке.
Скади смотрела на неё. Потом на Одина. На Тора, который кивнул ей — коротко, по-воински. На Бальдра, чей свет был тёплым, а не обжигающим. На смертную женщину рядом с ним, которая улыбалась ей — просто улыбалась, без страха.
— Я... — Её голос сорвался. — Я не знаю, как быть частью чего-то. Я всегда была одна.
— Мы научим тебя, — сказала Фригг. — Если ты позволишь.
Скади закрыла глаза. Когда она открыла их, в них было решение.
— Я позволю, — прошептала она. — Я попробую.
Локи стоял в стороне, наблюдая. Он видел, как Скади окружили, как повели её во дворец, как Фрейя что-то говорила ей, а Скади слушала — впервые за тысячелетия действительно слушала.
— Ты сделал невозможное.
Он обернулся. Один стоял рядом — когда он подошёл, Локи не заметил.
— Я просто поговорил с ней.
— Ты сделал больше. — Один смотрел на него своим единственным глазом, и в этом взгляде было что-то, чего Локи никогда раньше не видел. — Ты показал ей путь. Путь, который нашёл сам.
— Я не герой, Один. Не надо делать из меня героя.
— Я и не делаю. — Один помолчал. — Я делаю из тебя сына.
Локи застыл.
— Что?
— Ты слышал. — Один повернулся к нему полностью. — Я должен был сказать это давно. Века назад. Тысячелетия. Но я был глуп, и горд, и слеп.
— Один...
— Ты — мой сын, Локи. — Голос Всеотца дрогнул. — Не по крови, но по всему остальному. Я растил тебя. Учил тебя. И я... — Он замолчал, собираясь с силами. — Я подвёл тебя. Снова и снова. Я видел в тебе угрозу, когда должен был видеть ребёнка, которому нужна любовь.
Локи не мог говорить. Что-то огромное поднималось в его груди, что-то, что он давил тысячелетиями.
— Я горжусь тобой, — продолжил Один. — Тем, кем ты стал. Тем, что ты сделал сегодня. — Он положил руку на плечо Локи. — Прости меня. За всё.
Плотина прорвалась.
Локи — бог обмана, хаоса, огня — упал на колени и зарыдал. Как ребёнок. Как тот маленький мальчик, которого принесли из Ётунхейма и который всю жизнь хотел только одного — чтобы отец сказал, что любит его.
Один опустился рядом. Обнял его. Держал, пока рыдания не стихли.
— Мой сын, — шептал он. — Мой сын.
Бальдр наблюдал издалека. Сигрун стояла рядом, её рука в его руке.
— Они помирились, — сказала она тихо.
— Да. — Бальдр улыбался сквозь собственные слёзы. — Наконец-то.
— Ты счастлив?
— Больше, чем могу выразить. — Он повернулся к ней. — Моя семья снова вместе. Асгард возрождается. И ты рядом со мной.
— И наш ребёнок.
— И наш ребёнок. — Он положил руку на её живот. — Знаешь, о чём я думаю?
— О чём?
— О том, что он или она родится в мире, где есть надежда. Где отцы и сыновья могут простить друг друга. Где даже богиня зимы может найти тепло. — Его глаза сияли. — Это мир, который стоит того, чтобы в нём жить.
Сигрун прижалась к нему.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
— Я люблю тебя больше.
— Невозможно.
— Для бога света? — Он улыбнулся. — Всё возможно.
Над Асгардом сияло солнце. Золотые башни медленно восстанавливались. Где-то вдалеке Тор смеялся над чем-то, что сказала Фрейя. Фригг руководила работами, её голос был твёрдым, но добрым.
И на краю всего этого, в тени полуразрушенной стены, Один и Локи сидели рядом — отец и сын, наконец нашедшие друг друга.
Новая эра начиналась.
Продолжение следует...
🔔✍️👍❤️🙏✨
#Иггдрасиль #ПробуждениеАсгарда #Локи #Скади #Прощение #Искупление #ОдинВсеотец #ОтецИСын #Исцеление #Бальдр #Сигрун #Фрейя #Фригг #Тор #НоваяЭра #СкандинавскаяМифология #ТёмноеФэнтези #Эмоции #Семья #Надежда #Возрождение #ДетективЛарсен #Осло #Мидгард #ДевятьМиров