Я узнал об этом деле не сразу. Такие истории не кричат, они шуршат бумагами. Сначала — протокол, потом — распечатка звонка, потом — аккуратная папка с надписью «январь». И только в самом конце — человеческий голос, который почему-то всегда звучит тише, чем сирена.
— Говорите медленно, — сказал оператор.
— Я говорю из США, — ответил голос. — Мне только что позвонила девушка. Ее… бьют.
Голос был молодой, чуть растерянный, но удивительно собранный. Так говорят люди, которые вдруг поняли, что от них что-то зависит. Он не назвал имени. Назвал адрес. Повторил адрес еще раз. И добавил, как будто ставя точку:
— Это срочно.
Я читал расшифровку и думал, что так, наверное, начинаются романы: без описаний, без предисловий, сразу с тревоги. Было это в ночь на восемнадцатое января. Лондон спал, как спит город, уверенный в своей неприкосновенности. Где-то капал дождь, где-то остывал чайник, а где-то экран телефона дрожал от чужого страха.
Потом, уже в суде, женщина скажет:
— Этот звонок был как знак свыше.
Суд вообще любит такие формулировки. Они звучат безопасно. Как икона за стеклом. Она объяснит, что пыталась дозвониться сама, но связь обрывалась, как будто кто-то сверху экономил на проводах. И что именно в этот момент, когда силы уже кончались, где-то за океаном человек, с которым она была «очень близка», вдруг стал громче ее боли.
— Он меня услышал, — скажет она. — И меня услышали дальше.
Обвиняемый сидел ровно. Россиянин, имя простое, почти школьное — Матвей Румянцев. Такие имена легко помещаются в дневниках и трудно — в заголовках. Он отрицал все. Говорил, что это она кричала. Что это она была агрессивна. Судья слушал, делал пометки, как будто записывал прогноз погоды.
— Вы признаете вину?
— Нет.
— Вы утверждаете, что потерпевшая вела себя агрессивно?
— Да.
Слова «изнасилование», «удушение», «давление» лежали в деле, как тяжелые предметы, которые никто не хочет поднимать. Их произносили аккуратно, по одному, словно проверяя вес. Говорили и о попытках заставить отказаться от обвинений. Говорили тихо, без пафоса. Пафос вообще плохо помещается в залы суда.
Того, кто звонил, в зале не было. Он и не должен был там быть. Его присутствие заменяла запись и письмо. Электронное письмо — жанр нового времени. Без почерка, но с интонацией.
«Я очень близок с этой женщиной», — писал он.
«Мы познакомились в социальных сетях».
Социальные сети вообще странное место. Там люди находят любовь, врагов и иногда — спасение. Суд принял письмо как доказательство. Бумага стала свидетелем. Монитор — очевидцем.
Я представил этого парня по ту сторону океана. Не сына президента — это слишком громко, — а просто человека, который смотрит в экран и понимает, что расстояние вдруг перестало быть аргументом. В такие моменты статус не работает. Работает только кнопка вызова.
— Вы уверены в адресе? — спросил оператор.
— Абсолютно, — ответил голос. — Пожалуйста, поторопитесь.
Лондонская полиция поторопилась. Иногда это случается.
А где-то параллельно, в другом зале, на другом форуме, под другим светом, говорили уже совсем о другом. О коррупции. О поддержке. О том, что один человек может стать символом, почти божеством, если его долго показывать по телевизору. Там рассуждали уверенно, с расстановкой, как будто мир — это шахматная доска, а не набор ночных звонков.
— Левые силы любят героев, — сказал один бизнесмен. — Они не замечают недостатков.
Я читал это и ловил себя на мысли, что мир странно устроен. В одном его конце обсуждают судьбы стран, в другом — судьбу одной женщины. В одном говорят громко, в другом — шепотом. И почему-то именно шепот иногда оказывается важнее.
Когда я закрыл папку, за окном уже светало. Город просыпался. Машины ехали, люди спешили, газеты готовили заголовки. А где-то в архиве лежала запись звонка. Короткая. Без истерик. С паузами.
— Ее бьют, — сказал голос.
— Мы выезжаем, — ответили ему.
И, знаете, в этот момент история перестает быть скандальной. Она становится человеческой. А это, пожалуй, самый редкий жанр.