Вера Петровна проснулась от странного ощущения — будто левая рука онемела и стала чужой. Она попыталась пошевелить пальцами, но они не слушались. На тумбочке рядом с кроватью стояла чёрно-белая фотография мужа Николая, умершего восемь лет назад. Вера Петровна хотела позвать на помощь, открыла рот — и не смогла произнести ни звука.
Последнее, что она запомнила — как пол квартиры стремительно приближается к её лицу.
Соседка
Людмила Ивановна, бывший учитель русского языка, возвращалась из магазина. На пятом этаже она заметила, что дверь квартиры сорок два приоткрыта.
— Верочка? — позвала она, заглядывая в щель.
Тишина.
Она толкнула дверь и увидела соседку на полу. Рядом валялись разбитые очки в тонкой металлической оправе.
— Скорая? Женщина без сознания, семьдесят два года. Москва, улица Строителей, дом семнадцать. Быстрее!
Врачи приехали через четырнадцать минут. Веру Петровну увезли в городскую клиническую больницу номер пятнадцать.
Людмила Ивановна закрыла соседскую квартиру на запасной ключ и набрала номер Геннадия, единственного сына соседки.
— Алло? — голос в трубке был сонным, хотя часы показывали половину одиннадцатого.
— Гена, это соседка твоей мамы. Веру Петровну увезли в больницу. Инсульт.
Пауза.
— В какую больницу?
— В пятнадцатую.
— Понял, — он отключился.
Людмила Ивановна покачала головой. Ни «спасибо», ни «как она». Впрочем, она знала Геннадия с детства. Удивляться было нечему.
Сын
Геннадий положил телефон и уставился в потолок. Рядом заворочалась жена Оксана — крашеная блондинка с ярким маникюром.
— Кто звонил?
— Соседка матери. Мать в больнице. Инсульт.
Оксана села на кровати.
— А квартира?
Геннадий повернулся к жене. Они посмотрели друг на друга.
Квартира. Двухкомнатная, пятьдесят четыре квадрата, в хорошем районе. Миллионов двенадцать, не меньше. А у Геннадия долгов на восемьсот тысяч, работы нет полтора года, и коллекторы звонят каждый день.
— Надо съездить в больницу, — сказал он.
— Обязательно, — кивнула Оксана. — И к нотариусу.
В больнице
Врач — молодая женщина в очках — объясняла Геннадию ситуацию.
— Обширный ишемический инсульт. Состояние тяжёлое. Минимум месяц-полтора она пробудет у нас. В сознание пока не приходила.
Геннадий кивал, но думал о другом. Месяц-полтора. Квартира пустует. Документы там же. И где-то в шкафу лежит доверенность, которую мать оформила на него в две тысячи девятнадцатом — чтобы он мог за неё коммунальные платежи оплачивать.
— Спасибо, доктор. Я приеду завтра.
Он не приехал ни завтра, ни послезавтра. Он поехал к человеку, который когда-то был нотариусом, а теперь занимался особыми документами.
Дарственная
— Двести тысяч, — сказал Игорь, бывший нотариус.
— Сто, — ответил Геннадий.
— Сто пятьдесят.
Геннадий кивнул. Сто пятьдесят тысяч — почти всё, что осталось. Но квартира стоит двенадцать миллионов. Математика простая.
Через три дня документы были готовы. Договор дарения от Веры Петровны в пользу сына. Дата — восемнадцатое марта. Подпись матери Игорь скопировал со старой доверенности.
Двадцать восьмого марта Геннадий зарегистрировал квартиру на себя в МФЦ.
— Теперь это наше, — сказал он жене вечером.
Оксана улыбнулась узкими губами.
— Когда продавать будем?
— Не сразу. Пусть мать сначала... разберётся там.
Внучка
Марина, двадцатичетырёхлетняя студентка медицинского, узнала о бабушке только десятого апреля.
— Почему ты мне не позвонил?! — кричала она в трубку.
— А что толку? Она в коме была.
— Папа, это же бабушка! Она меня вырастила!
Марина примчалась в больницу через час. Вера Петровна уже вышла из комы. Она лежала в палате и смотрела в потолок.
— Бабуля, — Марина села рядом, взяла её руку. — Это я.
Веки Веры Петровны дрогнули. Она медленно повернула голову.
— Ма... ри... на...
Голос был слабым. Но она узнала. Она помнила.
Возвращение
Двадцать шестого апреля Веру Петровну выписали. Шесть недель лечения. Она уже могла говорить, хотя медленно. Левая рука плохо слушалась, но врачи обещали улучшение.
Марина забрала бабушку. Они взяли такси на улицу Строителей.
— Домой, — улыбалась Вера Петровна. — Наконец-то.
Они поднялись на пятый этаж. Вера Петровна достала ключ. Вставила в замок.
Ключ не подходил.
— Странно, — пробормотала она.
Марина позвонила в дверь.
Открыла Оксана в шёлковом халате. За её спиной виднелся коридор — но он выглядел иначе. Новые обои, чужая вешалка.
— Чего надо?
— Это моя квартира, — сказала Вера Петровна. — Я здесь живу.
Оксана усмехнулась.
— Жила. А теперь здесь мы. Гена!
Из комнаты вышел Геннадий — полноватый, с залысинами, небритый. Он посмотрел на мать без тени вины.
— Привет, мам. Выписали, значит.
— Гена, что происходит?
— Квартира теперь моя. Ты же сама мне её подарила. Дарственную подписала восемнадцатого марта.
— Какое восемнадцатое? Я пятнадцатого в больницу попала. Без сознания была.
Геннадий пожал плечами.
— Значит, раньше подписала.
— Гена, я в тот день в коме лежала. Какая подпись?
Оксана встала в дверном проёме.
— Бабка, иди куда хочешь. Здесь теперь наша квартира. Не нравится — в суд подавай.
И захлопнула дверь.
Вера Петровна стояла, прислонившись к стене. По её щекам текли слёзы.
— Как он мог... Я его одна вырастила... Муж умер, когда Генке три года было...
Дверь соседней квартиры открылась.
— Верочка? Боже мой!
Людмила Ивановна обняла соседку.
— Людмила, меня из квартиры выгнали. Гена какую-то дарственную...
— Какую дарственную? Ты в больнице была! Я сама видела, как тебя на носилках выносили пятнадцатого марта. И восемнадцатого звонила узнать — ты в реанимации лежала!
Людмила Ивановна взяла Веру Петровну за плечи.
— Верочка, мы это так не оставим. Идём ко мне. Завтра в полицию пойдём.
Адвокат
Участковый выслушал их и покачал головой.
— По документам всё чисто. Это гражданский спор, вам нужен адвокат.
Он дал визитку. Алексей Волков, жилищные дела.
Волков оказался высоким мужчиной с внимательным взглядом. Он слушал, не перебивая.
— Значит, пятнадцатого марта вас госпитализировали, а дарственная датирована восемнадцатым?
— Да.
— И в тот день вы были в реанимации?
— Да.
— Кто может подтвердить?
— Я звонила в больницу восемнадцатого, — сказала Людмила Ивановна. — Спрашивала о Верочке.
— Отлично. Нужна детализация звонков и медицинские документы.
Марина кивнула.
— Я достану.
Волков посмотрел на них.
— Вера Петровна, у нас железные доказательства. Ваш сын совершил мошенничество в особо крупном размере. Подделка документов — это до десяти лет.
Вера Петровна вздрогнула.
— Я не хочу, чтобы Гену посадили...
— Хотите квартиру вернуть?
— Да...
— Тогда сосредоточимся на гражданском иске. А уголовное дело — как суд решит.
Доказательства
Следующие две недели Марина провела в больнице и архивах. Выписка из журнала реанимации: Новикова В.П. поступила пятнадцатого марта в десять сорок, находилась в коме до двадцать второго марта.
Людмила Ивановна принесла детализацию звонков — входящий с больничного номера восемнадцатого марта.
Но главное нашёл адвокат.
— Я пробил нотариуса. Игорь Краснов. Лишён лицензии в двадцать втором году за подделку документов. Сейчас под следствием. Если вызовем его в суд — он сдаст вашего сына, чтобы не получить ещё одну статью.
Двенадцатого мая подали иск.
Суд
Первое заседание назначили на пятое июня. За столом ответчика сидел Геннадий с бесплатным адвокатом. Оксана — среди зрителей.
Судья — женщина лет пятидесяти — открыла заседание.
— Слушается дело по иску Новиковой к Новикову о признании договора дарения недействительным. Истец?
Волков встал.
— Ваша честь, мы утверждаем, что договор дарения является подделкой. В момент подписания истец находилась в реанимации. Представляем медицинские документы и детализацию звонков свидетеля.
Судья изучала бумаги.
— Ответчик?
Геннадий встал.
— Мать подписала дарственную добровольно. До инсульта.
— Договор датирован восемнадцатым марта.
— Может, дата неправильная.
— Доказательства?
Геннадий замялся.
— Она же мне сын. Зачем мне подделывать?
Судья посмотрела на него поверх очков.
— Суд вызывает свидетеля Краснова.
Вошёл пожилой мужчина с бегающими глазами.
— Свидетель Краснов, вы заверяли договор?
— Да.
— Истец присутствовала при подписании?
Краснов посмотрел на Геннадия, потом на судью.
— Нет.
В зале стало тихо.
— Повторите.
— Истец не присутствовала. Новиков принёс паспорт и доверенность. Попросил оформить дарственную. Сказал, что мать не может прийти.
— Вы подделали подпись?
— Я скопировал подпись с доверенности. По просьбе Новикова.
Оксана вскочила.
— Врёт он! Мы ему заплатили, чтобы он...
Она осеклась.
— Продолжайте, — холодно произнесла судья.
Оксана села, закрыв рот руками.
— Откладываю заседание до двадцатого июня для вынесения решения.
Решение
Двадцатого июня зал был полон. Пришли Людмила Ивановна, Марина, несколько соседей.
Судья зачитывала решение.
— Суд установил, что истец в момент подписания договора находилась в бессознательном состоянии. Подпись является поддельной. Договор дарения признаётся недействительным. Право собственности восстанавливается за Новиковой Верой Петровной.
Марина обняла бабушку. Людмила Ивановна вытирала слёзы.
— Кроме того, — продолжила судья, — материалы передаются в следственные органы для возбуждения уголовного дела.
Геннадий вскинул голову.
— Мама, я не хотел...
Вера Петровна посмотрела на сына. В её глазах не было злости. Только усталость.
— Хотел, Гена. Ты всё хотел.
Она встала и вышла из зала, опираясь на руку внучки.
Домой
Первого июля Вера Петровна вернулась в свою квартиру. Марина открыла дверь новым ключом.
Квартира была пустой. Геннадий и Оксана съехали, забрав свои вещи. Но стены остались, и окна, и вид на двор с тополями.
На полу в спальне лежала чёрно-белая фотография мужа — видимо, выронили при переезде.
Вера Петровна подняла её, протёрла рукавом и поставила на тумбочку.
— Вернулась, Коля, — прошептала она.
В шкафу нашлись её серёжки с изумрудами — подарок мужа на двадцатилетие свадьбы. Оксана не успела их найти.
— Бабуль, чай будешь? — позвала Марина из кухни.
— Буду.
Она вышла в коридор. Марина доставала чашки — Людмила Ивановна принесла свой запасной сервиз.
— Бабуль, я хочу к тебе переехать.
— А учёба?
— Доеду. Здесь до института полчаса.
Вера Петровна села за стол.
— А Гена что?
— Уголовное дело возбудили. Под подпиской о невыезде.
— Посадят?
— Адвокат говорит — может, условно. Первый раз.
Вера Петровна кивнула.
— Я потеряла сына. Давно потеряла. Просто не хотела признавать.
Марина обняла её.
— У тебя есть я, бабуль. И это главное.
Год спустя
В июле две тысячи двадцать седьмого Вера Петровна сидела на балконе с книгой. Рука почти восстановилась, речь тоже.
Марина окончила институт и устроилась в ту самую больницу — врачом-неврологом. Жила с бабушкой.
Людмила Ивановна заходила каждый вечер.
— Верочка, а Генка что?
— Условный срок. Три года.
— А квартиру продавать не пытается?
— Пытался. Адвокат помог — составила завещание на Марину.
Они помолчали.
— Знаешь, — сказала Вера Петровна, — я ведь ему всё прощала. Когда деньги брал и не отдавал. Когда хамил. Думала — сын, родная кровь.
— И что изменилось?
— Поняла, что родная кровь — не право. Это ответственность. А он её никогда не чувствовал.
За дверью послышались шаги.
— Бабуль, я торт купила! — крикнула Марина из коридора.
— Иду!
Вера Петровна закрыла книгу и пошла на кухню. В окне догорал июльский закат, и квартира — её квартира — наполнялась тёплым вечерним светом.
