Я не заметила, как мой дом перестал быть моим.
Тридцать два года работаю в поликлинике — медсестрой на участке. За смену — сорок человек, уколы, капельницы, давление померить, выслушать про внуков и про поясницу. К шести вечера хочется одного: тишины. Закрыть дверь, сесть на кухне, налить чай в свою чашку с ромашками, включить «Москва слезам не верит» — хоть двадцатый раз, неважно. Просто побыть собой.
Но последний год это стало невозможно.
Первый звоночек был в ноябре. Мы с Колей тогда только закончили ремонт в нашей двушке — сорок три метра на Ленинградской, пятый этаж без лифта. Свекровь с свёкром приехали посмотреть. Посмотрели. Посидели. В десять вечера свёкор — Василий Иванович, грузный, с одышкой — вздохнул:
— Ань, такси до нас триста рублей. Ноги гудят после этой лестницы. Не выгонишь на ночь?
А живут они в двенадцати минутах езды. Одна остановка на маршрутке.
Я растерялась. Колька уже доставал раскладушку. Свекровь — Мария Петровна, маленькая, юркая — раскладывала на столе пирожки:
— Ты не хлопочи, мы по-простому!
Легли в час ночи. Подъём у меня в шесть — на работу к восьми. Утром варила им кашу, искала чистые полотенца, опоздала на смену. Старшая медсестра потом сказала: «Ещё раз, Анна Сергеевна, — объяснительную напишешь».
Это было только начало.
К январю ночёвки стали регулярными. Каждую пятницу. Иногда — субботу. Иногда — обе. Свёкор звонил уже не спрашивая:
— Ань, мы у вас сегодня. Поставь чайник.
Пятьдесят семь лет мне. Я думала, что умею говорить «нет». С пациентами умею — когда требуют без очереди, когда просят рецепт без врача. А тут — язык не поворачивался. Потому что семья. Потому что Колина мама. Потому что «что люди скажут».
И я молчала. Ставила чайник. Доставала бельё.
А через месяц к ночёвкам добавилась Лена — Колина младшая сестра. Разведённая, с двумя детьми, живёт в соседнем доме. Буквально — двор пересечь.
— Анют, у меня Димка с температурой, а Маринка орёт как резаная. Я у вас полежу часок?
Часок превращался в ночь. Маринка, семь лет, скакала по квартире до полуночи. Димка, двенадцать, включал игры на телефоне с такой громкостью, что стены вибрировали.
Моя чашка с ромашками однажды нашлась под диваном — с засохшим какао.
— Это Маринка, — развела руками Лена. — Ну ты же понимаешь, дети.
Я понимала. Всё понимала. Только по ночам стала просыпаться с таким чувством, будто на груди лежит камень.
---
## Часть 2
Был один вечер в феврале, который я помню покадрово.
Суббота, восемь вечера. Я отработала две смены подряд — коллега заболела, подменяла. Восемнадцать часов на ногах. Открываю дверь квартиры — а там пир горой.
Свёкор в моём кресле, ноги на пуфике. Мария Петровна на кухне, гремит моими кастрюлями. Лена на диване, обложилась подушками, смотрит какой-то сериал на полной громкости. Маринка бегает вокруг стола. Димка в нашей с Колей спальне — лежит на нашей кровати с планшетом.
И Колька посреди этого хаоса — счастливый, разливает чай.
— О, Ань! Мы тут семейный вечер устроили!
Я стояла в коридоре и не могла сдвинуться. Ноги гудели так, что казалось — ещё шаг, и упаду. А в квартире — ни одного угла, где можно сесть. Ни одного.
— Ты чего застыла? — крикнула Лена. — Заходи, не стой!
Зашла. Сняла пальто. Повесила на крючок — а крючок занят чужими куртками, шарфами, шапками. Мой шарф, шерстяной, который мама вязала, лежал на полу под грудой одежды.
Пошла в ванную — умыться, прийти в себя. На двери — записка: «Занято, Маринка купается».
Вернулась на кухню. Мария Петровна обернулась:
— Анют, у тебя соль кончилась. И масло. Я свою привезла, не благодари. И кастрюля эта — выбросить надо, пригорает.
Это была кастрюля моей бабушки. Эмалированная, с синими цветами. Да, пригорала. Но она была — моя.
— Не надо выбрасывать, — сказала я.
— Да ладно тебе! Я тебе новую подарю. Сядь, поешь, вон борщ стынет.
Борщ. В моей кухне. Из моих продуктов. Мой муж ест и нахваливает — «Мама, как в детстве!». А я стою и понимаю: меня здесь нет. Я — обслуга. Квартира — гостиница. И всем хорошо. Кроме меня.
В тот вечер я ушла на балкон. Февраль, минус пятнадцать, а я стояла в одной кофте и смотрела на фонари. Двадцать минут. Пока не замёрзла так, что зубы застучали.
Никто не заметил.
---
В марте я поймала себя на страшном: не хочу идти домой.
После работы — раньше бегом бежала, скучала по своим стенам. А теперь — круги по кварталу. Сяду на лавочку у подъезда, смотрю на свои окна. Там свет, там тени, там смех. И так тошно, будто это не мой дом, а чужой праздник, на который не звали.
Однажды просидела так час. На улице плюс два, сыро, а я сижу. Соседка прошла мимо:
— Ань, ты чего? Случилось что?
— Воздухом дышу, — соврала я.
Она посмотрела странно, но промолчала.
Дома в тот вечер была только Лена с детьми. Без свекрови — уже легче. Но Маринка успела пролить сок на мою скатерть, ту, что я вышивала крестиком три года. А Димка нашёл в шкафу мои старые фотографии и разбросал по дивану — «смотрел, какой дядя Коля молодой был».
Я собрала фотографии молча. Лена сказала:
— Ты чего такая? Устала?
— Устала, — ответила я.
И подумала: если это и есть семья — я не хочу такую семью.
---
## Часть 3
Точка случилась в конце марта.
Был поздний вечер, почти одиннадцать. Все уже «умостились» — свёкор храпел в кресле, Мария Петровна легла на диване, Лена заняла раскладушку. Маринка спала в нашей спальне — «ей так удобнее, она в темноте боится».
А мы с Колей — на кухне. Шесть квадратных метров, он на табуретке, я стою у плиты.
Я смотрю: на спинке стула — чья-то пижама. На крючке — ещё одна. И на моём стуле, на котором я каждое утро пью кофе, — розовая пижама Лены. А рядом — моя, с васильками. Скомканная. На полу.
Я подняла её. Расправила. Села на табурет. И заплакала.
Не громко, нет. Тихо, как в детстве, когда не хочешь, чтобы слышали. Слёзы текут, а звука нет.
Колька заметил не сразу. Он листал телефон, потом поднял глаза:
— Ань? Ты чего?
— Коля, — сказала я, и голос сел до шёпота, — я хочу, чтобы мой дом снова стал моим.
Он нахмурился:
— В смысле?
— В прямом. Я не могу больше. Каждые выходные — твои родители. Каждую неделю — Лена. Дети скачут по квартире. Я на своей кухне чужая. Я свою пижаму с пола поднимаю. Понимаешь?
Он молчал. Потом сказал — и это было как пощёчина:
— Ань, ну это же семья. У мамы с папой однушка, тридцать метров, там не развернуться. У Лены дети, ей тяжело. А у нас — простор. Что тебе, жалко?
— Простор? — я даже засмеялась, зло, нехорошо. — Сорок три метра. На семерых. Это простор?
— Ну не каждый же день...
— Каждые выходные, Коля. Каждые. Я не помню, когда мы с тобой последний раз были вдвоём. Я не помню, когда смотрела своё кино. Я не помню, когда просто сидела в тишине.
Он встал. Лицо — чужое, закрытое.
— Значит, тебе моя семья — обуза?
— Твоя семья — это и я тоже. Или уже нет?
Он вышел из кухни. Хлопнул дверью в ванную. Я осталась одна.
В ту ночь мы спали на кухне — он на полу, я на табуретках, составленных в ряд. Потому что в спальне — Маринка. На диване — свекровь. На раскладушке — Лена. Храп свёкра доносился через стену.
Утром Колька не разговаривал. Смотрел сквозь меня. Его родители уехали, почувствовав неладное, но не сказав ни слова. Лена задержалась — «помочь убраться». Я убиралась одна. Она смотрела сериал.
К вечеру Колька заговорил, но лучше бы молчал:
— Ты понимаешь, что мама обидится? Она для нас старается, готовит, убирает...
— Я сама умею готовить. И убирать — тоже. А сил на это не остаётся, потому что я обслуживаю гостей.
— Ты их гостями называешь?!
— А как мне их называть, если они ведут себя как гости? Приходят, едят, спят, уходят — а я стираю, мою, кормлю.
Он замолчал. Ушёл к друзьям. Вернулся за полночь. Лёг спиной ко мне.
Три дня мы жили как соседи. Слова — только по делу: «Хлеб купи», «Я задержусь».
И всё это время в голове крутилось: может, я и правда неблагодарная? Может, нормальные жёны радуются родне? Может, это со мной что-то не так?
---
## Часть 4
На четвёртый день позвонила Мария Петровна.
— Анют, мы в пятницу приедем. Я пирогов напеку.
И тут я сказала:
— Мария Петровна, можно вас попросить... не в эту пятницу?
Пауза. Длинная, как зимний вечер.
— Это Коля попросил?
— Нет. Это я.
Ещё пауза. Потом — голос другой, холодный:
— Понятно. Мы, значит, уже лишние.
— Я не это имела в виду...
— Всё понятно, Анна. Передай Коле, что мать звонила.
Гудки.
Вечером Колька пришёл с работы чёрнее тучи:
— Мама в слезах. Говорит, ты её выгнала.
— Я попросила не приезжать в эту пятницу. Одну пятницу.
— Она говорит — ты её лишней назвала.
— Это она так услышала.
— А ты — что сказала?!
— Правду. Что мне нужен отдых.
Он сел. Обхватил голову руками.
— Ань, ты понимаешь, что теперь будет? Сестра уже звонила, орала, что я подкаблучник. Отец сказал — «ноги моей у вас не будет».
— Это их выбор.
— Нет. Это — твой.
Неделя прошла в тишине. Но не в той, о которой я мечтала. В тяжёлой, вязкой. Колька дома почти не бывал — то к родителям, то к друзьям. Я сидела одна, смотрела в стену и думала: вот она, тишина. Радуйся.
Но радости не было. Была пустота.
Однажды вечером — телефон. Номер Марии Петровны. Я долго смотрела на экран. Потом взяла трубку.
— Анют, — голос тихий, надтреснутый. — Можно поговорить? Не по телефону. Можно, я приеду? Одна. На полчаса. Честное слово, на полчаса.
Я согласилась.
---
Она пришла без пирогов. Без банок. Без пледов. В руках — только сумочка.
Села напротив меня за кухонный стол. Молчала минуту, две. Потом:
— Я не спала три ночи. Всё думала: что я сделала не так?
Я хотела ответить, но она подняла руку:
— Подожди. Дай скажу.
И стала говорить. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое:
— Знаешь, у меня свекровь была... Властная. Приходила без стука, лезла в каждую кастрюлю. Я её ненавидела тихой ненавистью. И думала: вот я буду другая. Буду помогать, буду рядом, буду нужной... — она запнулась. — И не заметила, как стала такой же. Только с другой стороны. Ты молчала — я думала, тебе хорошо. Коля радовался — я думала, всё правильно. А ты... ты, оказывается, плакала?
Я кивнула.
— Коля рассказал. Про пижаму. Про то, что ты на балконе мёрзла, а мы не заметили.
Слёзы — у неё, у меня. Две женщины на кухне, за столом, друг напротив друга.
— Я не хочу вас терять, — сказала она. — Ни тебя, ни сына. Но я и не хочу быть обузой. Просто... просто скажи, как надо. Я пойму.
Я молчала. Потом:
— Мария Петровна, я вас люблю. Правда. Но мне нужен мой дом. Не гостиница — дом. Где я могу закрыть дверь и выдохнуть.
— Раз в месяц? — спросила она тихо.
— Для начала — да.
Она кивнула. Встала. Подошла ко мне. Обняла неуклюже, коротко.
— Прости, что не услышала раньше. Прости, доченька.
И ушла. Ровно через полчаса, как обещала.
---
## Часть 5
С Колей разговор был труднее.
Он долго не мог понять — или не хотел. Говорил:
— Получается, я между вами выбирать должен?
— Нет. Ты должен понять, что у нас с тобой — своя семья. И ей тоже нужно место.
— Мне казалось, тебе нормально...
— А ты спрашивал?
Он замолчал. Потом:
— Нет. Не спрашивал.
Мы проговорили до трёх ночи. Я рассказывала про лавочку, про балкон, про чашку под диваном. Он слушал. Иногда перебивал — «но это же мелочи!» — и я объясняла: из мелочей складывается жизнь. Его мать это поняла за одну неделю. Ему понадобилось больше.
Но он понял.
Не сразу. Не до конца. Месяц спустя он всё ещё иногда бурчал: «Мама обижается, что редко видимся». Но уже не требовал — спрашивал:
— Ань, родители хотят приехать в субботу. Ты как?
И я могла сказать: «Да, давай» или «Нет, устала». И это не становилось войной.
Лена обиделась крепче. Два месяца не звонила. Потом появилась — за солью, как тогда казалось. Постояла в коридоре, помялась:
— Ань, я тут подумала... Я реально так часто торчала у вас?
— Да, Лен. Часто.
— И это было... неудобно?
— Очень.
Она вздохнула:
— Димка недавно сказал: «Мам, а почему тётя Аня всегда такая усталая?» И я подумала: правда, почему? И вспомнила, как мы у вас раскладывались каждую неделю... — она покачала головой. — Я бы сама взвыла.
— Взвыла бы, — согласилась я.
— Ты прости. Я не со зла. Просто... привыкла.
— Я тоже привыкла. Молчать. Это не лучше.
Она ушла. Соль забыла. Но через неделю позвонила — позвала на чай к себе. Первый раз за два года — к себе, а не к нам.
---
## Часть 6
Прошло полгода.
Сижу на кухне, утро субботы. За окном — апрель, почки на деревьях, солнце злое, яркое. В руках — моя чашка с ромашками. Целая, чистая, на своём месте.
Колька ещё спит. В квартире — тишина. Настоящая, та самая, по которой я скучала. Тикают часы. Холодильник гудит. Сосед сверху ходит — половицы скрипят. И это так хорошо, что хочется плакать.
Но не плачу. Улыбаюсь.
Мария Петровна звонит по воскресеньям — «как дела, доченька?» Приезжает раз в месяц, с пирогами, на три часа. Сидим, пьём чай, разговариваем. И это — радость. Не обязанность — радость.
Свёкор недавно сказал:
— Знаешь, Ань, мы тогда... Погорячились. Ноги, мол, нашей. Глупость это. Ты правильно сделала, что сказала. Мы — старые, нам иногда нужен пинок.
Я промолчала. Обнять хотела, но постеснялась. Он, кажется, тоже.
Лена приходит редко. Иногда — с детьми, но ненадолго. Маринка теперь спрашивает разрешения, прежде чем включить мультик. Димка — подросток уже, ему не до нас, и слава богу.
А мы с Колей...
Недавно смотрели «Москва слезам не верит» — в пятнадцатый раз. Он задремал на середине, а я смотрела и думала: вот она, моя жизнь. Не идеальная. Но — моя.
---
Иногда я ловлю себя на странном.
Звонит телефон, на экране — Мария Петровна. И я ловлю тень того, старого страха: сейчас попросятся ночевать. Сердце ёкает. А потом — отпускает. Потому что теперь я знаю: могу сказать «нет». И мир не рухнет.
Но знаете, что ещё страннее?
Иногда скучаю. По тому шуму. По голосам за стеной. По Маринкиному топоту. Сажусь вечером на кухне, тишина — а в груди что-то ноет. И я думаю: вот дура, добилась своего, а теперь грустишь?
Нет. Не грущу. Просто... человек — существо сложное. Можно одновременно радоваться тишине и помнить, каково было без неё. Можно любить семью и устанавливать границы. Можно быть благодарной и при этом — защищать себя.
Это не противоречие. Это — жизнь.
Вчера свекровь позвонила:
— Анют, у нас юбилей скоро — сорок пять лет свадьбы. Не хочешь к нам приехать? Посидим, повспоминаем.
— Хочу, — сказала я. — Обязательно приеду.
И положила трубку. И улыбнулась.
Не потому что должна. Потому что впервые за долгое время — захотела.
Моя пижама с васильками лежит на стуле. На своём стуле. Чашка с ромашками — на полке. Скатерть, которую вышивала крестиком, — на столе, чистая, без пятен от сока.
За окном — весна. В квартире — тишина. В сердце — покой.
Не идеальный. С занозой воспоминаний, которые иногда колют.
Но покой.
Мой.