— Там кто-то есть.
Дима сказал это так тихо, что я сначала подумал — ветер завыл в уши. Мы стояли на краю оврага, под ледяным дождём, и смотрели на старую водяную мельницу на другом берегу. Она была чёрным, гниющим зубом на фоне серого неба. И в одном из её выбитых окон, на втором этаже, горел свет.
Не огонёк свечи. Не тусклый отсвет фонаря. Ровный, тёплый, желтоватый свет, как от хорошей лампы накаливания.
— Не может быть, — пробормотал я, Сергей, вытирая воду с лица. — Линии электропередачи тут лет тридцать как сняли. Генератора не слышно.
— Смотри сам, — Дима ткнул пальцем.
Я смотрел. Свет горел. Он был таким домашним, таким невозможным в этом месте, что становилось страшнее, чем от полной темноты.
Мы приехали в эту глушь, в деревню Перекат, по делу. Дима, мой друг детства, выиграл тендер на разборку нескольких старых построек для застройки коттеджного посёлка «для тех, кто устал от города». Мельница была в списке. «Кирпич ценный, брёвна лиственничные», — говорил он, когда уговаривал меня составить компанию. Я, учитель истории, поехал за приключениями и подработать в каникулы.
И вот теперь мы, промокшие до нитки, с застрявшим в грязи внедорожником, смотрели на этот нелепый, гостеприимный свет.
— Может, бомжи? — предположил я без особой веры.
— Какие бомжи в тридцати километрах от ближайшего жилья? Да и свет… Слишком ровный. Слишком… спокойный.
В этот момент в окне промелькнула тень. Человеческая. Чёткая. Кто-то прошёл по комнате.
— Всё, пошли, — решил Дима, хватаясь за рюкзак с инструментами. — Кто бы там ни был, он нас видел. Надо предупредить, что завтра начнём разборку. По-человечески.
Я не хотел идти. Каждый инстинкт кричал, что это плохая идея. Но оставаться одному под этим леденящим дождём было ещё страшнее.
Деревня Перекат умерла тихо и безропотно. Последний житель, дед Архип, умер лет десять назад. От него остался только покосившийся дом да легенды. Самая жуткая из них была про мельника Фадея, который когда-то давно, ещё до революции, владел этой мельницей. Говорили, он был нелюдимым и жадным. Молол зерно не только для муки, но и для чего-то ещё. Для «тихого помола». За соответствующую плату он мог смолоть «обиду, болезнь или тоску» — конечно, метафорически, в рамках деревенской магии. Но однажды что-то пошло не так. Привезли ему на помол гроб с девушкой, умершей от несчастной любви — хотели «смолоть её любовь, чтобы на том свете спокойнее было». Фадей взялся. А наутро мельницу нашли запертой изнутри. Свет в окне горел, а самого Фадея не было. Ни живого, ни мёртвого. С тех пор мельница стояла заброшенной. Но по ночам, в особо сырую погоду, в её окне иногда видели свет. И будто бы слышали тихий, мерный стук — не жерновов, а чего-то другого.
Дима, прагматик до мозга костей, смеялся над этими байками. «Кирпич, Серёга, просто кирпич и лиственница. А свет — гнилушки светятся, или шаровая молния засела».
Теперь, глядя на ровное, тёплое сияние в чёрной глазнице окна, я не был так уверен.
Мост через речушку, когда-то питавшую мельничное колесо, давно сгнил. Пришлось перебираться по скользким, шатким камням. Вода, чёрная и быстрая, с шипением неслась под нами. Сам мельничный сруб покосился, обшивка местами отвалилась, обнажив тёмные, влажные брёвна. Дверь, массивная, дубовая, была закрыта. Дима постучал.
Стук прозвучал глухо, как по плите. Никто не ответил. Но свет в окне второго этажа не погас.
— Эй, там кто-то есть? — крикнул Дима. — Мы не со зла! Поговорить!
Тишина. Лишь шум дождя да бормотание воды под полом.
Дима попробовал открыть дверь. Она не поддавалась. Но рядом зияла дыра в стене, где отвалились доски. Внутри пахло сыростью, плесенью и… чем-то сладковатым, печёным. Как свежий хлеб. Несмотря на страх, от этого запаха скорчило желудок голодной судорогой.
— Ладно, раз уж здесь, осмотрим изнутри, — сказал Дима, залезая в дыру. — Заодно и оценим фронт работ.
Я поплелся за ним. Внутри было темно, только слабый отсвет падал с верхнего этажа по крутой, скрипучей лестнице. Первый этаж — огромное пустое пространство. Ни жерновов, ни механизмов. Всё было вывезено или сгнило. Пол усыпан мусором и птичьим помётом. Но запах свежей выпечки был сильнее здесь. Он исходил откуда-то из угла, где в полу зиял люк, ведущий, видимо, в подвал. Оттуда же доносилось лёгкое, едва уловимое жужжание. Не механическое. Как будто жужжал гигантский шмель, запертый в банке.
— Слушай, Дима, давай уйдём, — прошептал я. — Здесь что-то не так.
— Сейчас, сейчас, — он уже карабкался по лестнице на второй этаж, к свету. — Надо понять, откуда там светит.
Я остался внизу, чувствуя себя абсолютно беззащитным. Взгляд снова притянул люк. Я подошёл ближе. Жужжание стало чуть громче. И вдруг из чёрной дыры подвала пахнуло не просто запахом хлеба, а конкретным ароматом — только что испечённых, горячих, смазанных маслом блинов. У меня слюнки потекли. Рука сама потянулась к люку…
Сверху раздался крик Димы. Не испуганный. Ошеломлённый.
— Серёга! Ты должен это видеть!
Я отпрянул от люка, как от раскалённой плиты, и помчался наверх.
Вторая комната была совершенно пустой. Голые стены, пыльные половицы. И посередине комнаты, просто на полу, стояла обычная лампа. Советская, с зелёным стеклянным абажуром. Она была включена в розетку, которой не было. Шнур тянулся по полу и обрывался в метре от стены, торчащими, ни к чему не подключёнными проводами. Но лампа горела. Ровным, тёплым, невозможным светом.
Дима стоял рядом и тупо смотрел на неё.
— Это… как?
В этот момент лампа мигнула. И погасла. Комната погрузилась в почти полную темноту, лишь слабый серый свет пробивался с улицы через пыльные окна.
А в углу, где только что была пустота, появился стол. Простой, деревянный, кухонный стол. На нём стояла тарелка с блинами. Они дымились. Пахли невероятно вкусно. А за столом сидел человек.
Высокий, худой, в старой, выцветшей рубахе и холщовых штанах. Лица его не было видно в темноте, только силуэт. Он медленно, с аппетитом, ел блин, отламывая куски тонкими, длинными пальцами.
— Добрый вечер, гости, — раздался голос. Спокойный, даже приятный, слегка хрипловатый. — Проходите, садитесь. Угощайтесь. Вы же проголодались с дороги.
Дима остолбенел. Я почувствовал, как ноги становятся ватными.
— Кто вы? — выдохнул Дима.
— Хозяин, — ответил человек, не поднимая головы. — Фадей. Вы на мою мельницу пожаловали. Вы её… ломать собираетесь?
— Мы… мы подрядчики, — Дима пытался взять себя в руки. — Вам нужно съехать. Это частная территория.
Фаддей отложил блин, вытер пальцы о штаны. И поднял голову.
Лица у него не было. Вернее, оно было, но как будто размытое, не в фокусе. Можно было угадать нос, рот, но детали сливались, будто смотрел на него сквозь мутное стекло. И только глаза — два глубоких, тёмных пятна — смотрели на нас с леденящим, безразличным любопытством.
— Съехать? — переспросил он. — Куда? Это мой дом. Здесь моё дело. Я ещё не всё смолол.
— Что вы… мелете? — спросил я, и голос мой прозвучал пискляво.
Фадей жестом пригласил нас к столу. Несмотря на ужас, ноги сами понесли нас вперёд. Запах был невыносимо манящим. Мы сели на табуреты, которые появились из ниоткуда.
— Всё, что приносят, — ответил Фаддей. Он отломил ещё кусок блина и протянул мне. — Вот, например, этот блин… он из молотой тоски лесника Егора, который дочь потерял. Горьковат, правда? Но питателен.
Я смотрел на блин. Он выглядел идеально.
— А вы… вы же… исчезли, — проговорил Дима.
— Я смололся, — поправил Фадей. — Понял, что самый ценный помол — это не зерно. А то, что у людей на душе. Обиды, страхи, печали. Память. Любовь. Это такая энергия. Концентрированная. Её можно… переработать. Сделать из неё уют. Свет. Тепло. Пищу. Вот я и молю. Без устали. Жду, когда ко мне что-нибудь принесут. А когда не приносят… — он обвёл нас своим размытым лицом, — приходится искать самому. Приманивать.
— Приманивать? Чем?
— Светом в окне. Запахом. Обещанием тепла и еды, — сказал он просто. — Это работает. Люди голодны не только телом. Они голодны покоем. А у меня его много. Накоплено. Хотите?
Я почувствовал, как странная апатия окутывает меня. Страх отступал, уступая место тёплому, сладкому чувству безопасности. Всё будет хорошо. Можно просто остаться здесь. Есть тёплые блины. Сидеть под этой лампой, которой не нужна розетка.
— Нет! — Дима вскочил, опрокидывая табурет. Его прагматизм, казалось, был единственным щитом против этого наваждения. — Это ловушка! Серёга, вставай!
— Но зачем уходить? — прошептал я. — Там дождь, грязь, долги, работа… А здесь…
— Здесь тебя перемелют! — закричал Дима. — Он же сказал! Он жрёт чувства! Он сделает из тебя блин!
Фадей вздохнул, разочарованно.
— Как грубо. Я не ем. Я перерабатываю. Освобождаю от тяжести. Ваш друг полон тревог. О деньгах, о будущем. Такая горькая, терпкая субстанция. Прекрасное сырьё. А вы… — его неясный взгляд скользнул по мне, — вы полны тихой тоски. По прошлому, которое кажется лучше, чем было. Это сладковато. Я давно такого не молол.
Он встал. Его фигура стала казаться выше, заполняя собой тёмный угол. Запах хлеба сменился запахом озона и старой, пыльной шерсти.
— Оставайтесь, — прозвучал голос, но теперь он был не только в ушах, а внутри черепа. — Станьте частью моего хозяйства. Ваши тревоги станут теплом. Ваша тоска — светом. Это лучше, чем тащить их с собой по грязи.
Дима схватил меня за руку и рванул к лестнице. Фаддей не стал нас останавливать. Он просто смотрел. А из люка на первом этаже жужжание стало громким, настойчивым. И из чёрной дыры стало вытягиваться нечто. Не форма, а субстанция. Что-то вязкое, тёмное, переливающееся тусклыми цветами, как бензиновая плёнка на воде. Оно стекало по полу, переливаясь через ступени, и двигалось к нам.
— В окно! — заорал Дима.
Он схватил тот самый табурет и со всей силы швырнул его в забитое гнилой фанерой окно. Фанера с треском поддалась. Холодный воздух и брызги дождя ворвались внутрь.
Мы прыгнули. Не глядя. Со второго этажа.
Приземление было жёстким, в кусты крапивы и битый кирпич. Боль пронзила ногу, но я вскочил и побежал за Димой, который уже мчался к речке. Оглянувшись, я увидел, как в разбитом окне стоит размытый силуэт Фадея. А из двери первого этажа выползает и растекается по земле та самая тёмная, жужжащая масса. Она не спешила. Она знала, что мы никуда не денемся.
Мы перебирались обратно через камни, падая, сдирая руки. Жужжание настигало нас, оно было уже над самой водой. Я чувствовал, как оно тянется к моим пяткам, холодное и липкое.
И тут Дима, уже на нашем берегу, схватил огромный булыжник и с силой бросил его не в тварь, а в старое, полуразрушенное мельничное колесо, ещё торчащее из воды.
Раздался громкий, сухой треск. Одна из уцелевших лопастей отломилась и с грохотом рухнула в воду, перегородив часть потока.
И произошло нечто. Жужжащая масса вдруг заколебалась, словно её ударили током. Она отхлынула от воды, съёжилась. Из мельницы донёсся вопль — не ярости, а чистой, животной боли. Свет в окне погас, теперь уже навсегда.
Мы не останавливались, пока не добежали до нашей машины. Чудом удалось вытолкнуть её из грязи.
В райцентре, куда мы приехали наутро, мы нашли самого старого краеведа. Услышав про мельницу, он покачал головой.
— Фадей… Да, был такой грешник. Колдовал, что ли. Но ушёл не просто так. Говорят, он привязал свою душу не к дому, а к самому процессу. К круговороту. К воде, что колесо крутила. Пока вода течёт и хоть что-то от механизма цело — он там. Кормится тем, что люди приносят. А если приносить нечего — приманивает сам. Но связь с колесом… это его ахиллесова пята. Повредишь последнюю связь с живой водой — ему больно будет.
Мы поняли. Дима случайно попал в самое уязвимое место.
Мы вернулись в город. Дима отказался от подряда, сказав, что объект «не соответствует техническим требованиям». Нам хватило.
Ногу мне подлечили. Синяки сошли. Но иногда, когда я поздно возвращаюсь с работы и вижу в окнах чужих квартир тёплый, жёлтый свет, мне становится холодно. Я вспоминаю лампу, горящую без шнура. И запах блинов, которые пахнут чужой тоской.
А Дима теперь носит с собой маленький топорик. На всякий случай. Говорит, если увидит ещё где старую водяную мельницу — непременно проверит, цело ли колесо. И если цело — возможно, аккуратно его повредит. На всякий случай. Чтобы никакой Фадей, застрявший между мирами, не мог молоть в тишине чужие души в свой беспроводной, вечный уют.
Мельница в Перекате стоит до сих пор. Никто её не разбирает. Местные, те редкие дачники, что появились, обходят её за версту. Говорят, что свет в окне больше не зажигался. Но по ночам, если очень тихо, иногда слышно жужжание. Тихое-тихое. Как будто далёкий, голодный мотор пытается завестись, чтобы снова начать помол. Чтобы снова зажечь свой тёплый, уютный, страшный свет в окне, который так манит усталых путников с холодной дороги.