Предательство всегда пахнет полынным пеплом и разбитыми надеждами. В истории Великой Отечественной войны эта тема — самая болезненная, кровоточащая рана, которую не затянули десятилетия. На путь измены люди вставали по-разному. Одни ломались в застенчиках плена, выменивая жизнь на немецкую пайку. Другие годами копили лютую злобу на советскую власть и видели в оккупантах шанс на кровавую месть. Третьи, как герой повести Василя Быкова «Сотников», наивно полагали, что смогут перехитрить врага: мол, сейчас соглашусь, а завтра — в лес, к своим. Но у измены нет оттенков. Сущность её всегда едина — нож в спину тем, с кем вчера делил одну краюху хлеба.
Советский солдат к врагу в серой форме относился порой милосерднее, чем к «своим» иудам. Если у пленного эсэсовца ещё оставался призрачный шанс дожить до лагеря, то у «земляка» с нашивкой РОА на рукаве этот шанс стремился к нулю. Ветеранские мемуары полны тяжелых, страшных сцен расправы на месте. И дело здесь не в жестокости, а в той невыносимой горечи, которую чувствует человек, видя перед собой предателя.
Слёзы на седьмом этаже
В книге Сергея Михеенкова «В донесениях не сообщалось» запечатлён характерный эпизод. Наши бойцы схватили власовского пулемётчика. На рукаве — те самые три буквы, «Русская освободительная армия». Его не стали допрашивать. Его потащили на седьмой этаж полуразрушенного дома. И вот там, на краю бетонной бездны, вся спесь «освободителя» мгновенно испарилась.
Он плакал. Громко, навзрыд, моля о пощаде, пытаясь что-то лепетать про семью и обстоятельства. Но кто станет слушать скулёж того, кто ещё полчаса назад поливал свинцом твоих товарищей? Его просто столкнули вниз. Это была не казнь, это было очищение земли от скверны. Но были и другие. Те, кто шёл к своему финалу с жутким, ледяным спокойствием человека, который всё про себя понял.
Последний бой в березовой роще
Весна сорок пятого. Венгрия. Воздух уже пропитан близостью Победы, немцы отступают, порой бросая технику. Но на одном из участков наши части наткнулись на стену огня. Противник вцепился в землю зубами. Пехоте пришлось идти под прикрытием танков, но «тридцатьчетвёрки» вдруг начали гореть одна за другой.
Когда бой утих, лейтенант со связным пробирались через молоденький березняк. Там, за деревьями, они увидели странную картину: пять или шесть наших танков сгрудились кучей. Танкисты, выскочившие из люков, окружили группу пленных. Трое — калмыки, трое — русские. И у всех — нашивки РОА.
У одного из танков стоял лейтенант-танкист. Лицо его было серым от копоти и ярости.
— Противотанковый расчет, — выплюнул он. — Пашку Фомина сожгли. Семь снарядов в упор выпустили. Весь экипаж в машине остался...
Здесь, в этом моменте, замерла сама история. Как вы считаете, друзья, можно ли в условиях такой войны найти хоть одно оправдание человеку, который повернул оружие против своих, или это пятно, которое не смывается ни временем, ни раскаянием? Напишите, что вы думаете об этом в комментариях, нам важно ваше мнение.
«Лучше пускай думают, что ты пропал без вести»
Лейтенант-танкист не собирался играть в правосудие. Он просто достал автомат. Один из пленных калмыков, не выдержав напряжения, с криком бросился на офицера. Получил прикладом в зубы, упал, вскочил — и тут же был срезан короткой очередью вместе со своими товарищами.
На ногах остался только один. Совсем молодой парень, русский власовец. Он не падал в ноги, не рыдал, как тот пулемётчик на седьмом этаже. Стоил молча, опустив руки. Лицо — белее мела, глаза пустые, смотрящие куда-то сквозь лейтенанта.
— А ты? — спросил лейтенант. — Тоже с ними? Я и тебя пристрелю. За Пашку.
Парень только кивнул. Голос его был тихим, но твердым:
— Стреляй, лейтенант. Я знал, что так будет.
Офицер помедлил. Видимо, что-то человеческое, глубоко запрятанное, шевельнулось в душе при виде этой фаталистической покорности.
— У тебя же мать есть? Отец? — спросил он почти с надеждой.
— Есть...
— И кого они дождутся? Шкуру немецкую? Лучше пускай думают, что ты без вести пропал.
Короткая очередь оборвала этот разговор. Танкист развернулся и пошел к своей задымленной машине. Он не чувствовал радости. Только тяжелую, свинцовую усталость.
Прощение или политический расчет?
Многим кажется, что судьба всех власовцев была предрешена — пуля или петля. Но история куда сложнее. 17 сентября 1955 года вышел знаменитый Указ об амнистии. Тысячи людей, сотрудничавших с оккупантами, получили свободу и право вернуться домой.
Почему Хрущев пошел на это? Любви к изменникам там не было и в помине. Шла Холодная война. Глава КГБ Серов в записке Хрущеву прямо указывал: за границей находятся полмиллиона бывших советских граждан. Это огромный мобилизационный ресурс для западных разведок. Амнистия была способом выбить козырь из рук американцев. «Возвращайтесь, кайтесь, работайте» — таков был посыл.
Но прощали не всех. Те, кто был по локоть в крови — как палач Хатыни Григорий Васюра или печально известная Тонька-пулеметчица — отвечали по всей строгости. Справедливость настигала их и через тридцать, и через сорок лет. Память народа оказалась длиннее политических амнистий.
Друзья, такие истории — как удар под дых. Они о выборе, который делает человек в самую темную минуту своей жизни. О том, как легко потерять Родину и как невозможно потом вернуть себе честное имя, даже если ты встретил смерть с достоинством. Война ломала не только кости, она ломала души, оставляя нам тяжелое наследство, которое мы обязаны помнить.
А в вашей семье сохранились рассказы о тех временах?
Может быть, деды упоминали о встречах с пленными или о тех, кто не вернулся, пропав в водовороте войны?
Делитесь вашими историями в комментариях — это и есть наша живая память, которая не дает нам забыть, кто мы такие. Если вам близки такие темы, подписывайтесь на канал. Будем вместе открывать непростые страницы нашего прошлого. До встречи!