Песочный человек

— Не ложись спать.

Слова, произнесённые тётушкой Верой, были тихими, но в них стоял такой стальной лом, что Николай вздрогнул и чуть не уронил кружку с чаем. Они сидели на кухне её домика в вымирающей деревне на Куршской косе. За окном выл ноябрьский ветер, гоняя по улице тучи песка и жухлых листьев.

— Что? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Не ложись. Вообще. Сегодня ночью. Ни на минуту.

Тётушка Вера, высохшая, как щепка, женщина лет восьмидесяти, смотрела на него не мигая. Её глаза, цвета мутного янтаря, казалось, видели не его, а что-то за его спиной. Или в самом ближайшем будущем.

— Тётя, я две ночи в поезде не спал. Я еле на ногах стою.

— Знаю. Он это и любит. Уставших. Слабых. Тех, кто готов провалиться в сон, как в яму. Он придёт. И возьмёт свою дань. Как с отца твоего. И с деда.

Николай почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имевший ничего общего со сквозняком из щели в раме. Он приехал в эту гиблую деревушку, зажатую между Балтийским морем и заливом, чтобы разобраться с наследством — крошечным домиком тётки, который теперь перешёл к нему после её недавней, скоропостижной смерти. Его отец, покончивший с собой, когда Коле было десять, всегда говорил об этих местах с суеверным страхом. А дед пропал без вести ещё в семидесятых, уйдя ночью на берег и не вернувшись.

— Кто придёт? — спросил Николай, и голос его сорвался.

Тётушка Вера подняла с коленей старого, слепого кота и поставила на пол.

— Тот, кто живёт в песке. Кто шепчет на ухо, когда ветер дует с дюн. Песочный Человек. Не сказка для детей. Наш, местный. Он… коллекционер. Снов. А за долги берёт и то, из чего сны сделаны.

Она ткнула костлявым пальцем ему в лоб, потом в грудь, где билось сердце.

— Рассудок. Память. Душу, если совсем упрёшься. Отец твой отдал сны, чтобы забыть ужас, что здесь видел. И остался с одной лишь чёрной пустотой в голове. Ему жить стало нечем. Дед… дед попытался с ним договориться. Навсегда ушёл в ту ночь, став, наверное, частью дюны. А теперь твоя очередь. Ты последний в роду. Он будет жаден.

Николай хотел рассмеяться, списать всё на старческий маразм. Но не мог. Слишком серьёзно было лицо старухи. Слишком знакомым был этот животный ужас, который он впервые почувствовал в детстве, найдя отца в гараже. И слишком гулко и одиноко выл ветер, засыпая песком крыши пустых домов.

Николай был неудачником. Тридцать лет, работа копирайтером за копейки, разбитая в хлам кредитами жизнь в городе. Смерть одинокой тётки была для него не трагедией, а возможностью. Продать дом, землю, рассчитаться с долгами, начать с чистого листа. Место было жутковатым, но виды — на сотни километров песков и сосен, упирающихся в свинцовое море — завораживали.

Деревня, носившая когда-то гордое название «Морской Берег», теперь была призраком. Пять жилых домов из пятидесяти. В основном дачники, да и те на зиму разъезжались. Единственным постоянным жителем оставалась тётушка Вера, сестра его покойной матери. Она встретила его молча, накормила картошкой с селёдкой и с первого взгляда, кажется, узнала в нём что-то, что заставило её сжаться.

Теперь, после её странного предупреждения, Николай сидел в гостиной, в кресле, и смотрел на печь, пытаясь не сомкнуть глаз. Веки были свинцовыми. Каждая клетка тела вопила о сне. Ветер завывал в печной трубе, и в этом завывании ему чудились шёпоты. Отдельные слова: «Спи… Отдохни… Отдай…»

Он встряхнулся, встал, прошёлся по комнате. На стене висели старые фотографии. Отец, молодой, улыбающийся, на фоне тех же дюн. Дед, суровый рыбак. И ещё одна, пожелтевшая, групповая — мужчины у какого-то деревянного идола, вкопанного в песок. На обороте корявым почерком: «После обряда. Чтобы Он не ходил. 1972». Лица на фото были напряжёнными, даже испуганными.

Николай взял фонарик и вышел во двор, под ледяной ветер. Может, холод прочистит голову. Домик стоял на самом краю деревни, за ним уже начинались холмы-дюны, поросшие колючим шиповником и кривыми соснами. И в свете фонаря он увидел на песке, прямо за калиткой, отпечатки.

Не ног. Слишком длинные, с глубокими, странными вмятинами. Как будто кто-то очень тяжёлый и мягкий прошёл на цыпочках, волоча за собой мешок. Следы вели от его крыльца в сторону дюн и терялись в темноте.

Кто-то был здесь. Совсем недавно. И ходил вокруг дома.

Он вернулся внутрь, запер дверь на все засовы, которых было неожиданно много для такой хибары. Придвинул к двери тяжёлый сундук. Сел снова в кресло, упёршись локтями в колени, и стал бороться со сном. Время тянулось мучительно медленно. Ветви старой сосны скребли по оконному стеклу, выбивая дробный, гипнотический ритм. Скрежет… пауза… скрежет… пауза…

Николай начал кивать. Мир поплыл. И в этот момент он услышал стук. Не в дверь. В стену. Ровно напротив него. Тук. Тук. Тук. Медленно, настойчиво. Потом звук стал меняться. Как будто по стене водили ладонью, посыпанной песком. Ш-ш-шурх… Ш-ш-шурх…

Он вскочил, прижавшись спиной к противоположной стене. Шуршание прекратилось. Вместо него послышался голос. Детский. Его собственный, каким он был в семь лет.

— Папа… папа, мне страшно. Здесь кто-то в шкафу…

Николай оледенел. Этого не могло быть. Он сам едва помнил тот случай.

— Папа? — голос стал жалобным, плаксивым. И вдруг резко сменился на другой. Голос отца, пьяный, разбитый, каким он слышал его в последний год. — Коля… сынок… прости меня. Я не выдержал. Он всё забрал. Все светлые сны. Оставил только… песок в голове. Один песок…

«Это не настоящий голос, — отчаянно думал Николай, зажимая уши. — Это ветер. Или я сходи́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́́су с ума».

Но голоса продолжались. Теперь это был шёпот тёти Веры, настойчивый, как пила: «Не ложись… не ложись… не ложись…»

Он понял, что это ловушка. Существо играет на его памяти, на его страхах, выматывая последние силы. Оно хочет, чтобы он уснул. Добровольно. Потому что насильно забрать сон, наверное, нельзя. Нужно согласие. Хоть в полусознательном, гипнотическом состоянии.

Николай сделал то, на что хватило духа. Он закричал. Не от страха. Просто заорал во всю глотку, перебивая шёпоты, заполняя дом грубым, живым, необработанным звуком. Он кричал бессмысленные слова, песни, ругательства — всё, что приходило в голову.

На секунду воцарилась тишина. Шёпоты стихли. Потом из-за стены раздался новый звук. Тихий, сухой смешок. И скрежет — будто гора песка сползла вниз. Следы за окном. Тяжёлые, влажные шлепки удалялись, в сторону дюн.

Он продержался до рассвета. Когда в окно пробились первые, слабые лучи, Николай, обессиленный, но бодрствующий, рухнул на пол и провалился в беспамятство, больше похожее на обморок, чем на сон.

Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Над ним склонилась тётя Вера с миской дымящейся похлёбки.

— Молодец. Первую ночь пережил. Но Он не отстанет. Теперь ты ему интересен вдвойне.

За день Николай, подгоняемый животным страхом, решился на расследование. Он откопал в сарае старый металлоискатель, который принадлежал деду, и пошёл по тем следам, что вёл на дюны.

Следы привели его к странному месту. Среди барханов стояла старая, почерневшая от времени ритуальная фигура — деревянный столб с грубо вырезанным лицом. «Куршский идол», — вспомнил Николай из туристических буклетов. Но вокруг этого идола земля (вернее, песок) была утоптана, а у его подножия лежали… вещи. Старая солдатская фляжка, детская соска, ржавые часы, очки в разбитой оправе. Как будто люди приносили сюда что-то в жертву. Или отдавали в уплату долга.

Металлоискатель запищал у самого подножия идола. Николай стал копать. На глубине полуметра он нашёл железную коробку. В ней — потрёпанный блокнот. Дневник деда.

Листая его, Николай узнал страшную историю. Действительно, в этих местах жил дух, то ли древний, то ли рождённый от страха и одиночества первых поселенцев. Дух песков. Он не был злым. Он был… голодным. И питался он не плотью, а сновидениями. Сначала люди отдавали ему кошмары — чтобы спать спокойно. Потом дурные воспоминания. Потом просто сны, за плату — удачу в рыбалке, хорошую погоду. Но аппетит духа рос. Он начал требовать всё больше, а в уплату стал брать не только сны, но и то, что их рождало: фрагменты памяти, искры воображения, кусочки личности. Дед, будучи старостой, пытался договориться, провести обряд умиротворения (тот самый, с фото). Но дух лишь усмехнулся, принял дары и потребовал нового сторожа — человека из рода, который будет кормить его постоянно. Им стал отец Николая. А когда тот, опустошённый, не смог больше давать ничего светлого, дух забрал у него ВСЕ сны, оставив лишь безотрадную, песчаную пустыню в сознании. Что и привело к трагедии.

Последняя запись в дневнике, дрожащая, почти нечитаемая: «Он сказал, что придёт за следующим. Когда Вера умрёт. За последним в роду. За Николаем. Прости меня, внук. Я пытался его запереть… но песок течёт сквозь пальцы…»

Николай сидел на холодном песке, сжимая в руках блокнот, и понимал, что бежать бесполезно. Это что-то родовое. ДНК долга. Дух песков считал его своей собственностью.

Вечером, когда стемнело, он подготовился. Не стал бороться со сном. Напротив. Он лёг на кровать в гостиной, но к вискам примотал тряпки, пропитанные крепчайшим кофе, а под язык положил жгучий перец. Его план был безумен: встретить существо не во сне, а на границе. В момент засыпания. И поговорить.

Он выключил свет и закрыл глаза, искусственно вызывая в памяти все самые яркие, светлые сны детства. Полет над лесом. Подарок на день рождения. Лицо матери. Он намеренно «раскладывал» их перед внутренним взором, как приманку.

И оно пришло. Не сразу. Сначала в комнате запахло морским прибоем и сырым песком. Потом температура упала настолько, что изо рта пошёл пар. Потом послышалось шуршание. Не снаружи. Внутри комнаты. Как будто тонны сухого песка медленно пересыпаются в углу.

Николай приоткрыл глаза. В углу, где раньше была пустота, теперь стояла фигура. Неясная, колеблющаяся, будто слепленная из песчаной дымки. У неё были лишь приблизительные человеческие очертания, а вместо лица — воронка, медленно вращающаяся, как миниатюрный смерч.

— Пришёл… — прошептал Николай, и его голос звучал хрипло от перца и страха. — Я знаю, чего ты хочешь.

Фигура качнулась вперёд. В комнате послышался голос. Он был составлен из шелеста песка, скрипа дюнной травы и эха далёких штормов.

*ТВОИ СНЫ. ПОСЛЕДНИЕ СВЕТЛЫЕ СНЫ ТВОЕГО РОДА. ОТДАЙ ИХ. И Я ОСТАВЛЮ ТЕБЯ В ПОКОЕ. НА ВРЕМЯ.*

— А что будет со мной? — спросил Николай, чувствуя, как граница сна и яви становится зыбкой.

*БУДЕШЬ СПАТЬ СПОКОЙНО. БЕЗ СНОВИДЕНИЙ. КАК ТВОЙ ОТЕЦ. ТИШИНА. ПУСТОТА. ОТДЫХ.*

«Отдых». Это слово звучало так соблазнительно. Сдаться. Перестать бороться. Отдать эти последние, уже поблёкшие картинки счастья.

Но Николай вспомнил лицо отца перед смертью. Не отдохнувшее. Опустошённое. Лишённое не только боли, но и надежды. Это была не тишина. Это было небытие.

— Нет, — сказал он. — Я не отдам.

Смерч на «лице» существа закрутился быстрее. *ТОГДА Я ВОЗЬМУ СИЛОЙ. ВСЁ, ЧТО ОСТАЛОСЬ. И САМУ ТВОЮ СПОСОБНОСТЬ ЗАСЫПАТЬ.*

— Я предлагаю сделку, — быстро выпалил Николай, чувствуя, как сознание ускользает, а холод от существа обжигает кожу. — Не сны. Не воспоминания. Я предложу тебе… голод.

Фигура замерла. *ЧТО?*

— Ты питаешься снами. Значит, ты от них зависишь. Как наркоман. А что, если я стану тем, кто никогда не будет давать тебе снов? Я научусь не спать. Совсем. Или спать без сновидений, как камень. Я стану пустым местом. Иссякшим источником. Ты получишь от меня лишь одну эту ночь — и всё. Дальше — голодная смерть. Или вечный поиск новой жертвы, которая, возможно, тоже тебя перехитрит.

В комнате воцарилась тишина, которую нарушал лишь свист песчаного смерча. Существо думало.

*ТЫ НЕ ВЫДЕРЖИШЬ. ВСЕ ЛОМАЮТСЯ.*

— Мой отец сломался, когда потерял сны. А я начну с того, что откажусь от них добровольно. В этом разница. Проверим?

Это было блефом. Он едва держался. Но в его голосе прозвучала та самая сталь, что была вчера в голосе тёти Веры.

Существо медленно отступило. Его форма стала расплываться.

*ТЫ… НЕИНТЕРЕСЕН. СЛИШКОМ МНОГО ХЛОПОТ. В ТВОЁМ РОДУ ВСЕГДА БЫЛИ УПРЯМЫЕ… — оно издало звук, похожий на сухой, песчаный вздох. — Я УХОЖУ. НА ВЕК. НО ЕСЛИ ТЫ КОГДА-НИБУДЬ ПРОСНЁШЬСЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ… Я ВЕРНУСЬ. ЗНАЮ, ГДЕ ТЕБЯ ИСКАТЬ.*

И оно рассыпалось. Буквально. Фигура осела на пол грубой мелкозернистой пылью, которая через секунду развеялась сквозняком. Холод ушёл. Остался лишь запах песка и ощущение невероятной, ледяной усталости.

Николай не спал ещё двое суток, боясь, что это была уловка. Потом его свалил жар — реакция организма на невероятный стресс. Он бредил, кричал, но в эти моменты в комнате было тихо. Ни шёпотов, ни шуршания.

Когда он пришёл в себя, первым делом увидел на тумбочке кружку с чаем и сидящую в кресле тётю Веру.

— Ушёл, — просто сказала она. — Надолго. Ты его перехитрил. Предложил сделку, от которой нельзя отказаться, потому что она ведёт в тупик. Для него. Умно.

— А что теперь? — хрипло спросил Николай.

— Теперь ты свободен. И обречён. Свобода — продавай дом, уезжай. Обречённость… ты теперь навсегда боишься сна. По-настоящему. И это, возможно, и есть твоя победа.

Николай продал дом. Не за большие деньги, но хватило, чтобы закрыть самые злые долги. Он вернулся в город, но офисная работа стала для него пыткой — монотонность клонила в сон. Он уволился. Нашёл работу ночным сторожем на стройке. Днём спит урывками, по два-три часа, поверхностно, как зверь настороже. Сны ему почти не снятся. А если и снятся — это простые, бытовые картинки, без эмоциональной окраски.

Иногда, в особенно душные летние ночи, когда пыль с улицы забивается в окно, ему кажется, что в её запахе есть что-то знакомое. Морское. Песчаное. И тогда он вскакивает, включает яркий свет и начинает что-то делать — читать, отжиматься, смотреть громкое телешоу. Лишь бы не уснуть. Лишь бы не дать тому, что живёт в вечно движущихся песках Куршской косы, ни малейшего шанса услышать тихий шелест своих мыслей.

Он выиграл свою войну. Ценой вечного перемирия, условия которого — никогда не спать спокойно. Он стал сторожем самому себе. И это, как ни странно, наполнило его жизнь смыслом, которого не было раньше. Он защищает свою территорию. Своё сознание. Зерно за зерном, минута за минутой.

А ветер с дюн всё шепчет. Но Николай его больше не боится. Он просто включает радио. Погромче.