— Да он же пустой! — Света ударила ведром о стенку колодца. Звук был глухим, утробным, словно она стукнула не по бетонным кольцам, а по чьей-то пустой черепной коробке.
— Да не может быть, — буркнул её брат Игорь, отодвигая тяжелый деревянный щит, прикрывавший устье. Взял фонарь и направил луч в черную прорубь. Свет выхватил из темноты влажные, покрытые зелёной слизью бетонные стены, уходившие куда-то вниз. Воды не было видно. Ни капли. Но звук был. Тихое, размеренное, непрерывное… бульканье. Будто где-то очень глубоко, на самом дне мира, кто-то пускал пузыри через соломинку.
— Слышишь? — Игорь насторожился.
— Слышу, — Света съежилась. — Но это же… не вода так булькает.
Они приехали в эту богом забытую деревню Червоточина по наводке друга-антиквара: якобы в заброшенной усадьбе местного помещика сохранились старинные изразцы. Антиквар платил хорошо. Колодец во дворе усадьбы их не интересовал, пока не закончилась привезённая с собой вода. Жажда заставила заглянуть в эту чёрную дыру.
— Может, вода где-то на дне, под наносом, — предположил Игорь, не слишком уверенно. — Надо веревку с грузом кинуть.
Он привязал к концу длинной, грязной верёвки увесистый болт и опустил его в колодец. Верёвка уходила в темноту метр, два, пять, десять… Бульканье становилось чуть громче, словно его потревожили. На пятнадцатом метре верёвка внезапно провисла, будто болт упал на что-то мягкое. Игорь потянул её обратно. Когда болт показался из темноты, они ахнули. Он был чистый, почти отполированный, но на нём, обвивая резьбу, лежала тонкая, прозрачная слизь. Она пахла не тиной, а чем-то сладковатым и лекарственным, как сироп от кашля.
— Что за дрянь? — Света брезгливо отшатнулась.
В этот момент из глубины колодца донёсся звук. Не бульканье. Чёткий, ясный, влажный шлёпок. Как будто там, внизу, кто-то огромный и мягкий шлёпнул по чему-то губами. И за этим — тихий, протяжный вздох.
Игорь и Света были не просто братом и сестрой. Они были напарниками по руинному туризму и чёрному копательству. Находки в заброшенных местах они продавали коллекционерам, не задавая лишних вопросов. Червоточина была для них очередной точкой на карте. Деревня давно вымерла, последний житель, по слухам, сгинул лет двадцать назад. Дорога заросла, крыши домов провалились, но усадьба каменная, хоть и обветшалая, стояла крепко.
Колодец во дворе выглядел необычно. Не деревянный сруб, а бетонная труба, причём очень глубокая, судя по времени падения болта. Над ним — тяжёлый, дубовый щит, прибитый к толстым балкам, будто не воду беречь, а что-то держать внутри. На щите была выжжена странная метка: круг, перечёркнутый волнистой линией. Знак «вода запрещена»? Или «отсюда не пить»?
Они разбили лагерь в самой сухой комнате усадьбы, поближе к лесу, подальше от колодца. Но мысль о той слизи и том вздохе не давала покоя.
— Это какая-то геологическая аномалия, — пытался разубедить себя Игорь, разжигая примус. — Подземный газ выходит. Или химическая реакция. Там же могли что угодно сваливать.
— Газ так не вздыхает, — мрачно парировала Света. — И не шлёпает губами.
Ночью их разбудил звук. Не из колодца. Со стороны двора. Мерный, тяжёлый стук. Будто кто-то огромный и мокрый вылез и теперь шлёпает по камням голыми ступнями. Стук приближался к дому.
Они замерли в своих спальниках, не дыша. Стук остановился у самой двери. Потом послышалось шуршание, словно по дереву провели мокрой тряпкой. Долгое, тщательное. Потом — тот самый влажный, недовольный вздох. И стук удалился, обратно во двор.
Утром на двери снаружи, на уровне человеческого роста, они обнаружили широкий, влажный, блестящий след. Как будто её облизало что-то огромное, липкое и холодное.
— Всё, я уезжаю, — заявила Света, дрожащими руками скидывая вещи в рюкзак. — Ты слышал? Ты видел?
— Видел, — Игорь был бледен, но упрям. — Но это… это может быть животное. Медведь какой-нибудь, больной. Или… или галлюцинация. Устали мы, нервы.
— Животное не оставляет таких следов! И не вздыхает, как старый дед! — она ткнула пальцем в засохшую, но всё ещё блестящую полосу на двери. След пах тем же сладковато-лекарственным запахом.
Внезапно Игорь заметил кое-что на земле у порога. Не след. Маленький, тёмный, металлический предмет. Он поднял его. Это была старинная, сильно поношенная иконка-складень. Медная, почерневшая от времени. На одной створке — святой Николай, на другой… ничего. Пустота, лишь намёк на гравировку, которую стёрли.
— Откуда? — прошептала Света.
— Оно… оно что, обронило? — Игорь с отвращением, но и с любопытством разглядывал находку.
Решение пришло неожиданно. А что, если не убегать, а… задобрить? Если это что-то местное, «хозяин» колодца, может, ему просто нужно внимание? Или подношение? Мысль казалась безумной, но страх сделал их суеверными.
— У нас есть тушёнка, — сказал Игорь. — И шоколад.
— Ты хочешь накормить неведому зверушку? — Света смотрела на него как на сумасшедшего.
— А что? Люди же бросают монетки в фонтаны на удачу. Может, это такой… местный фонтан. Только живой.
Вечером, собравшись с духом, они вынесли ко двору открытую банку тушёнки и плитку шоколада. Положили это на краю бетонного кольца колодца.
— Э-э… привет, — неуверенно начал Игорь. — Это тебе. Еда. Мы не хотели тебя побеспокоить. Мы просто воду искали.
Тишина. Лишь ветер шелестел сухой крапивой. Они вернулись в дом, заперлись и стали ждать у окна.
Когда стемнело, из колодца снова послышалось бульканье. Громче, оживлённее. Потом — тот самый мокрый шлёпок. И тихий, скрипучий звук, будто что-то тяжёлое и мягкое вылезает наружу.
Оно появилось в свете их фонарика. Не целиком. Что-то большое, тёмное, блестящее, как мокрая глина. Оно накрыло собой подношение. Послышался чавкающий, хлюпающий звук. Банка скрипнула, смялась, как бумажная. Шоколад исчез без следа. Потом существо, не показывая себя полностью, отползло обратно к колодцу. И на краю кольца оно оставило… ответный дар.
Маленькую, костяную пуговицу. Старую, желтоватую. И рядом — аккуратную лужу чистой, прозрачной воды. Она искрилась в лунном свете.
— Оно… приняло, — выдохнула Света со смесью ужаса и облегчения. — И дало воду.
— Обмен, — понял Игорь. — Оно понимает обмен.
На следующий день они чувствовали себя почти победителями. Страх отступил, уступив место осторожному любопытству. Они набрали воды из той лужи — она оказалась чистой, холодной и безвкусной. Пуговицу Игорь положил в карман на удачу.
Вечером они снова положили у колодца еду — на этот раз хлеб и сало. И снова получили воду и маленький предмет — на этот раз ржавую девичью шпильку.
— Это как торговля с призраком, — шутила Света, но шутки были нервными. — Интересно, что оно даст за золотое кольцо? Родник в подвале?
На третью ночь они положили больше: консервы, печенье, даже маленькую бутылочку коньяка, которую берегли на особый случай.
Существо вылезло, забрало дары. Но обратно не уползло. Осталось сидеть у колодца, наполовину скрытое тенью. И протянуло в их сторону нечто. Не воду. Длинный, гибкий, блестящий отросток, похожий на щупальце или на очень длинный язык. На кончике этого отростка лежала не безделушка.
Лежал человеческий зуб. Коренной, старый, с большой чёрной пломбой.
Отросток медленно, настойчиво тянулся к ним, к окну дома.
— Что оно хочет? — прошептала Света. — Это же… человеческое.
— Оно хочет обменяться дальше, — с ужасом сообразил Игорь. — Мы дали еду. Оно дало воду и мелочи. Теперь оно предлагает… что-то ценное. И хочет получить что-то ценное взамен.
Отросток постучал кончиком с зубом по стеклу. Тук-тук-тук. Нетерпеливо.
— Надо дать что-то личное, — сказала Света. — Дорогое. Часы? Цепочку?
Она сняла с шеи тонкую серебряную цепочку, открыла форточку и бросила её в сторону отростка. Щупальце ловко поймало цепочку на лету, втянуло в темноту. Зуб упал на подоконник.
Существо не ушло. Оно вытянуло новое щупальце. На нём висел крошечный, детский крестик.
— Нет, — прошептал Игорь. — Оно не торгует. Оно… коллекционирует. Частички людей. И хочет пополнить коллекцию. Свежими.
Щупалец с крестиком протянулось к ним, а второе щупальце вынырнуло из темноты и мягко, но неотвратимо потянулось к ручке двери.
— Оно хочет зайти, — поняла Света. — Мы в долгу. Мы начали обмен. И теперь оно хочет забрать своё само. Не вещи. Нас.
Дверь, которую они заперли на щеколду, дрогнула. Дерево затрещало под напором. Существо не ломилось. Оно как бы растекалось по дереву, просачиваясь в щели, и щеколда начинала двигаться сама по себе, покрываясь той же блестящей слизью.
— Огонь! — крикнул Игорь. — Оно мокрое, должно бояться огня!
Он схватил банку с бензином для примуса и, оторвав тряпку от своей футболки, сделал подобие факела. Света в это время пыталась подпереть дверь стулом.
— Отойди! — заорал он, поджигая факел.
Он распахнул дверь — и отпрянул.
На пороге стояло нечто. Это была масса тёмной, переливающейся субстанции, в которую были вкраплены… предметы. Те самые предметы обмена: пуговица, шпилька, его серебряная цепочка. А также десятки других вещей: монеты, ножи, пряжки, кольца. И сквозь прозрачную, желеобразную плоть просвечивали кости. Не только птичьи или звериные. Человеческие. Череп, рёбра, фаланги пальцев. Всё это плавало внутри него, как в музее ужасов. В центре этой массы пульсировало что-то вроде ядра — тусклое, желтоватое свечение.
Щупальце с крестиком устремилось к Игорю. Он взмахнул факелом.
Существо не отпрянуло. Оно… втянуло пламя. Факел погас с шипящим звуком, будто его окунули в воду. А отросток, обожжённый, задымившийся, на секунду отдернулся, но затем снова потянулся вперёд, уже явно целясь в лицо Игоря. В нём проснулась не злоба, а холодный, неумолимый интерес коллекционера, который хочет добавить в свою коллекцию редкий экземпляр.
И тут Света, стоявшая сзади, увидела на полу, в углу, ту самую медную иконку-складень, которую они нашли утром. Пустая створка… Она подняла её. И поняла. Это не пустота. Это — вместилище. Знак «запрещено» на колодце был не для людей. Он был для ЭТОГО. Чтобы его держать внутри.
— Игорь! — закричала она. — Колодец! Надо загнать его обратно в колодец!
— Как?!
— Приманкой! Оно хочет коллекцию! Дай ему то, что оно не может не взять!
Игорь, отбиваясь вторым, уже почти гаснущим факелом, быстро соображал. Что оно не может не взять? Что для коллекционера ценнее всего?
То, чего у него нет.
Он рванулся к своему рюкзаку, где лежали их находки — те самые старинные изразцы, ради которых они сюда приехали. Драгоценные, редкие, XVIII века. Он выхватил один, самый красивый, с синим павлином.
— Эй! — закричал он, размахивая изразцом. — Хочешь это? Редкая вещь! Получи!
Он изо всех сил швырнул изразец не в существо, а через его полупрозрачное тело — прямо в чёрный провал колодца.
Существо замерло. Его ядро-свечение вспыхнуло ярче. Вся его масса содрогнулась, и раздался звук — не вздох, а жадный, хищный всхлип. Оно забыло про них. Оно развернулось и, с громким хлюпающим звуком, ринулось к колодцу. Его тело, не меняя формы, стало стекать в шахту, как густой кисель, увлекая за собой все свои «экспонаты». Через несколько секунд во дворе никого не было. Лишь тяжёлое бульканье из глубины, которое постепенно затихало.
Они подбежали к колодцу. На краю лежал забытый крестик. Игорь, не раздумывая, столкнул в чёрную дыру тяжёлый дубовый щит. Он упал на место с глухим, окончательным стуком.
Они не стали дожидаться утра. Собрали всё ценное, что успели найти, и, бросив остатки снаряжения, помчались к машине. Двигатель завёлся с треском. Они уезжали по разбитой дороге, когда в зеркале заднего вида увидели последнюю картину.
Из устья колодца, из-под сдвинутого щита, выползло тонкое, блестящее щупальце. Оно потянулось к тому месту, где лежал забытый крестик, подцепило его и медленно, с почти человеческой нежностью, втянуло обратно в темноту.
Потом щит приподнялся и снова упал на место. Намертво. Колодец умолк.
Изразцы они всё-таки продали антиквару. Выручили хорошие деньги. Но ни Игорь, ни Света больше никогда не занимались черным копательством. Слишком дорогой оказалась цена за любопытство.
Иногда Игорю снится, что он снова стоит у того колодца. И знает, что на дне, в вечной темноте и тишине, сидит коллекционер. Он смотрит на свою новую драгоценность — изразец с синим павлином. И ждёт. Ждёт, когда кто-то снова откроет щит. Когда кто-то снова захочет вступить в обмен. Потому что у коллекционера теперь есть самая ценная приманка. И есть бесконечное, влажное время.
А Света теперь всегда носит на шее тот самый медный складень. На пустой створке она ничего не гравировала. Но иногда, в тишине, ей кажется, что изнутри иконки доносится тихое, удовлетворённое бульканье.