— Он дышит, — прошептала Света, и её голос сорвался на высокой, истеричной ноте. Луч фонаря в её трясущихся руках прыгал по лицу мужа. Сергей лежал на старой, пыльной половице чердака, широко раскинув руки. Его грудная клетка судорожно вздымалась, но звука не было — лишь сухой, хриплый звук трения, будто наждак по дереву. Из уголков рта стекала тонкая нить слюны.
— Серёжа! Очнись! — Света трясла его за плечо, но тело было тяжелым, одеревеневшим. Она в ужасе отдернула руку. Сквозь тонкую ткань футболки кожу будто щипало лёгким, едва ощутимым током.
Снизу, из дома, донёсся голос её брата, Димы:
— Свет, что там? Нашли хоть что-то?
Она обернулась к люку, из которого слабо пробивался свет. «Нашли». Да, они нашли. Они полезли на этот проклятый чердак старой дачи, доставшейся им от деда, в поисках старого бабушкиного сервиза — хоть что-то ценное, чтобы продать и вложить в свой разваливающийся Московский бизнес. А нашёл Сергей что-то другое. Он увидел в дальнем углу, под самой крышей, странный деревянный ящик, обитый почерневшей жестью. «Смотри-ка, ретро!» — весело сказал он и, не слушая её окрика, потянул его к себе.
Раздался сухой щелчок, будто сработала старая защелка. Сергей замер, наклонив голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри ящика. Потемнело лицо.
— Что там? — спросила Света.
— Не знаю… Током ударило, кажется. Слабенько так… — он ухмыльнулся, но улыбка получилась кривой. — Ой, а сейчас…
Он не договорил. Его глаза закатились, оставив лишь белые щёлки, и он рухнул на пол, как подкошенный.
А теперь он лежал и дышал беззвучным, страшным дыханием. И с каждой секундой Свете казалось, что по её собственной коже, по спине, под волосами, бегают те же самые невидимые, мурашастые разряды.
Сергей и Света были не неудачниками, но и не победителями. Их маленькая фирма по монтажу натяжных потолков еле дышала. Кредиты, задержки поставок, вечные претензии клиентов. Дача в глухой рязанской деревне, оставшаяся от деда Светы, была для них не местом отдыха, а обузой — налоги платить надо, а толку ноль. Дед, отставной военный, был человеком суровым и молчаливым. Умер быстро, от инфаркта. После его смерти в доме никто не жил лет десять. Местные поговаривали, что старик был странный, ни с кем не водился, а в последние годы всё на чердаке копался.
Приехали они сюда, чтобы «разобрать завалы» — так Сергей назвал это мероприятие. С ними был Дима, младший брат Светы, вечный студент и философ на полставки, который приехал «за впечатлениями» и, как водится, просиживал штаны с телефоном в руках.
Дом встретил их затхлой, могильной сыростью. Полы скрипели, обои пузырились. Но в целом — обычный старый дом. Ничего мистического. До поры до времени.
Сергей, практичный и напористый, сразу взял дело в свои руки. «Всё, что не гнилое — на продажу. Антиквариат в моде». Он шарил по кладовкам, заглядывал в сарай. А потом полез на чердак.
И вот теперь Света смотрела на мужа, который лежал в пыли, и понимала, что их типичные проблемы с деньгами и потолками вдруг стали смехотворно мелкими и далёкими.
— Что с ним?! — Дима вскарабкался по скрипучей лестнице и замер в ужасе. Его фонарь соединился со светом Светиного, и лицо Сергея осветилось ярче. Оно было серым, землистым. Веки подрагивали.
— Не знаю! Ящик какой-то… током ударило, сказал…
Дима осторожно, ботинком, откатил в сторону тот самый ящик. Он был невелик, размером с обувную коробку, сбит грубо, из темного дерева. Жесть на углах была прочно прибита большими, ржавыми гвоздями. Никаких проводов, батареек, ничего технологичного.
— Током от этого? Да там же даже батарейки не поместятся!
— Я видела, как он дёрнулся! — огрызнулась Света. — И теперь он так дышит…
— Надо скорую вызывать, — Дима полез в карман.
— Ты с ума сошёл? Отсюда до райцентра час по убитой дороге! Они к ночи только доберутся!
— А что ты предлагаешь? Смотреть, как он помирает?
В этот момент Сергей застонал. Длинно, тяжко. Его губы посинели. Он начал мелко, часто дёргать пальцами, будто перебирая невидимые бусины. А из груди вырвался не голос, а странный, отрывистый звук, который оба узнали моментально.
*Кх-кх-кха.*
Это был сухой, беззвучный кашель их деда. Тот самый, который они слышали в его последний приезд в Москву. Абсолютная копия.
Света и Дима переглянулись, и в их глазах читался один и тот же леденящий ужас.
— Это невозможно, — прошептал Дима.
— Деда… — Света облизала пересохшие губы. — Он так кашлял перед…
— Не говори! — резко оборвал её брат. Он наклонился над Сергеем, вглядываясь. — Серёж. Сергей! Ты слышишь?
Пальцы Сергея перестали дёргаться. Вместо этого его правая рука медленно, с явным усилием, словно против невидимой силы, поднялась на несколько сантиметров от пола. Указательный палец вытянулся. И медленно, дрожа, начал чертить в воздухе.
Света приставила ладонь, как экран. Палец водил по её коже. Она зажмурилась, пытаясь понять. Это были буквы. Кривые, корявые.
**С… В… О…**
— Сво… Свой? — прошептала она.
Палец продолжал. **… Й.**
«Свой».
Потом новое слово. **О… Т… П… У… С… Т… И…**
«Отпусти».
— Кого отпустить? — спросил Дима, и голос его снова стал тонким.
Рука Сергея упала, обессиленная. Он снова задышал тихо и страшно. Но в уголке его глаза, из-под полуприкрытых век, выкатилась слеза. И в этой слезе была не боль, а бесконечная, вселенская тоска и мольба.
— Он не Сергей, — хрипло сказала Света, и сама испугалась своих слов. — Там… не он.
Дима отполз к ящику, глядя на него с ненавистью и страхом.
— Что дед с этим делал? Что он там держал?!
Он схватил ящик и изо всех сил тряхнул его. Ничего не звенело, не перекатывалось. Но изнутри послышался тихий, едва уловимый гул, будто от работающего где-то далеко трансформатора. И запах — слабый, но явный. Запах озона. Как после грозы. И… камфоры. Старой аптечной камфоры.
Света вдруг вспомнила. В детстве, когда они приезжали к деду редко и неохотно, он всегда пахнет странно: махоркой, кожей и чем-то лекарственным, горьким. И ещё он всегда носил с собой старый армейский планшет. И однажды, она заглянула в него, когда дед спал в кресле. Там лежали не карты и документы, а странные, нарисованные от руки схемы, похожие на чертежи электрических цепей, и вырезки из советских газет с пометками. В одной статье, обведённой красным, было что-то про «биоэлектрические поля человека» и «опыты академика…». Название она не запомнила.
— Дед что-то изучал, — сказала она Диме. — Что-то про электричество в людях. Про душу, что ли…
— Что?!
— Я не знаю! Но он говорил как-то раз бабушке… я подслушала… «Энергия не исчезает, Лена. Она просто меняет носителя. Надо только найти способ её… пересадить»…
Тишину на чердаке разорвал новый звук. На этот раз из уст Сергея. Голос был чужим, старческим, скрипучим и на удивление ясным:
— Отпусти… меня… домой… Светлана…
Он открыл глаза. Зрачки были расширены до черноты, но в них не было ни капли сознания Сергея. Только холодная, чужая осознанность.
— Я… устал… здесь… Дай… мне… уйти…
И тут Дима, которого страх, наконец, переплавил в ярость, закричал:
— Убирайся из него! Убирайся, тварь! Кто ты?!
Лицо Сергея исказилось. Губы растянулись в беззубой, старческой ухмылке.
— Я… свой… — прохрипел голос. — Я… запасной… аккумулятор… деда… А он… сел…
Слова повисли в пыльном воздухе чердака, наполненном запахом страха и озона. «Запасной аккумулятор». Свету от этих слов стошнило. Она отползла в сторону, давясь сухими спазмами.
Дима стоял, тяжело дыша, сжимая в руках тот самый ящик.
— Что ты сделал с нашим дедом? — выдохнул он.
Голос из Сергея ответил с каким-то даже удивлением:
— Ничего… Он сам… взял… Мне же… надо было… куда-то… деваться… Старое тело… умерло… А тут… молодое… под рукой…
Картина сложилась в голове у Светы с леденящей, чудовищной ясностью. Умирающий дед. Его странные исследования. Этот ящик — не хранилище, а передатчик. Антенна. Ловушка для того, что он считал «энергией», «душой». Он не хотел умирать. Он подготовил «резервуар». А самым близким, самым «подходящим», оказался её муж. Сергей, который так редко бывал здесь, с которым дед почти не общался. Идеальная чистая ёмкость.
— Он нас ненавидел, — прошептала Света. — Маму нашу. За то, что в город уехала. А мы для него были чужими. А Сергей… так и вовсе…
— Да! — обрадовался чужой голос, словно ребёнок, которого наконец поняли. — Чужой… для него… Но кровь… твоя… в нём… через тебя… Цепочка… Получилось…
Дима взревел от бешенства и отчаяния. Он размахнулся и изо всех сил швырнул ящик в стену. Дерево треснуло. Жесть погнулась. И в тот же миг Сергей на полу выгнулся в страшной, неестественной дуге. Из его горла вырвался нечеловеческий визг — смесь голоса Сергея и того старческого хрипа. По всему чердаку, словно статическое электричество, пробежала волна мурашек. Лампочка, висящая на проводе у люка, на секунду вспыхнула ослепительно ярко и лопнула, осыпав их осколками стекла.
Тело Сергея грузно упало. Больше оно не дышало.
— Серёжа! — закричала Света, бросаясь к нему.
Но Дима был быстрее. Он приложил ухо к его груди, потом судорожно нащупал сонную артерию.
— Бьётся! Слабо, но бьётся! И дышит! Нормально дышит!
Действительно, грудная клетка Сергея поднималась ровно, глубоко. Лицо начало терять землистый оттенок. Он просто лежал в глубоком, истощённом обмороке.
А из разбитого ящика на пол выкатился… не предмет, а нечто. Комок спутанных, тончайших, похожих на паутину проволочек из какого-то тёмного металла, переплетённых с высохшими травинками, корешками и кусочками засохшей, тёмной, как смола, субстанции. И в центре этого клубка — небольшой кристаллик горного хрусталя, теперь с трещиной. От всей конструкции всё ещё исходило едва заметное, щекочущее кожу ощущение. Но оно быстро угасало, как угасает тепло от вынутой из розетки вилки.
Тишина, наступившая после визга и взрыва лампочки, была оглушительной.
Они не стали ничего трогать. Аккуратно, с огромным трудом спустили бесчувственного, но живого Сергея с чердака, уложили на диван в гостиной. Дима, руки у которого всё ещё дрожали, кое-как завёл их внедорожник и погнал к дороге, ловя хотя бы какую-то связь.
Через сорок минут, уже на трассе, он дозвонился до «скорой». Ещё через час они передавали Сергея врачам на окраине райцентра.
«Сильнейший нервный срыв на фоне переутомления, вероятно, отравление угарным газом или испарениями плесени в старом доме» — таков был предварительный диагноз. Сергей пришёл в себя уже в машине скорой. Он ничего не помнил. Ни ящика, ни удара током. Последнее, что помнил — полез на чердак, закружилась голова от духоты, и всё.
Они не стали спорить. Света и Дима молчали.
На следующий день, пока Сергея обследовали, они вернулись на дачу. Молча, не глядя друг на друга, собрали остатки разбитого ящика и его странное содержимое в прочный мешок для строительного мусора. Дима купил в магазине самую дешёвую водку. Они уехали в глухой лес, за несколько километров от деревни, нашли заброшенную, залитую водой каменоломню. Высыпали содержимое мешка в чёрную воду. Дима плеснул сверху водки.
— Царствие ему небесное, — с горькой, чёрной издевкой сказал он. — И вечный покой. Без розетки.
Они уехали, не оглядываясь. Дачу Света потом продала за бесценок первым же желающим из города, даже не спрашивая, зачем она им. Сказала только: «Чердак проверьте. И вентиляцию».
Сергей поправился быстро. Физически. Но стал бояться темноты. Вернее, не самой темноты, а электроприборов в ней. Выключенный телевизор, чёрный экран ноутбука, даже зарядное устройство в розетке — всё это вызывало у него необъяснимую, животную тревогу. Он начал перед сном выдёргивать из розеток всё, что только можно.
Их бизнес так и не взлетел. Но они как-то устроились на работу по найму. Живут тихо. Иногда Света ловит на себе взгляд Димы — понимающий и пустой одновременно. Они никогда не говорят о том дне. Как будто подписали молчаливое соглашение о забвении.
Только иногда, во время грозы, когда за окном сверкают молнии и воздух пахнет озоном, Сергей крепче сжимает её руку во сне. А Света лежит с открытыми глазами и думает о простой, страшной вещи. Её дед, суровый отставник, боялся не смерти. Он боялся пустоты. И нашёл, как ему казалось, способ её обмануть. Он создал ад на крошечном, домашнем уровне. Ад из дерева, жести и вычитанной в псевдонаучных статьях безумной идеи.
И она думает о том, сколько ещё таких тихих, с виду обычных ящиков может лежать на чердаках в глухих деревнях. Ждущих, когда кто-то родной, по крови, откроет крышку. Чтобы перезарядиться. Чтобы пожить ещё чуть-чуть. За чужой счёт.