Кухня Галины Ивановны всегда пахла одинаково: свежей выпечкой, ванилью и легким налетом многолетнего спокойствия. В свои пятьдесят пять Галина выглядела так, как выглядят женщины, которые давно смирились с ролью «бабушки на подхвате». Аккуратное каре с легкой сединой, мягкие трикотажные кофты и взгляд, в котором читалось бесконечное терпение.
Последние десять лет, после смерти мужа, её жизнь напоминала хорошо отлаженный механизм. Понедельник и среда — забрать из садика младшего внука, Тёмочку. Вторник и четверг — помочь дочери Лене с глажкой и заготовками. Пятница — визит к сыну Максиму, чтобы приготовить «нормальной еды» на выходные. Суббота и воскресенье — генеральная уборка в своей двухкомнатной квартире в центре города, которую дети уже давно, в своих разговорах, разделили пополам.
Но в этот вечер привычный ритм был нарушен. Галина пригласила детей «на серьезный разговор».
— Мам, давай быстрее, у Тёмы завтра секция, мне еще форму стирать, — Лена, вечно взвинченная и недовольная, пристроилась на краю стула, не снимая пальто.
— И я не задержусь, — добавил Максим, деловито листая ленту в телефоне. — Обещал жене заехать в гипермаркет. Ты что-то хотела по поводу ремонта? Мы с Ленкой обсуждали: надо бы окна поменять, а то в большой комнате сквозит, детям вредно.
Галина Ивановна стояла у плиты, сжимая в руках полотенце. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.
— Я выхожу замуж, — тихо, но отчетливо произнесла она.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старые настенные часы-ходики. Максим медленно опустил телефон. Лена замерла с расстегнутой молнией на сапоге.
— Что? — наконец выдавила Лена, и ее голос сорвался на визг. — Мам, тебе пятьдесят пять! Какой замуж? Ты в своем уме?
— В полном, — Галина выпрямила спину. — Его зовут Виктор. Он архитектор, мы познакомились в санатории три месяца назад. Он вдовец, очень достойный человек.
Максим громко хохотнул, но в этом смехе не было радости — только холодная злость.
— «Достойный человек»? Мам, ты серьезно? В твоем возрасте это называется не любовь, а деменция. Ты хоть понимаешь, что ему от тебя нужно?
— Максим! — Галина вскинула руку. — Мне не восемнадцать, чтобы меня «соблазнять» ради корысти. У Виктора свой дом в пригороде и небольшая мастерская.
— Вот именно! — подхватила Лена, вскакивая с места. — У него дом, а у тебя — квартира в центре! Ты хоть понимаешь, что стоит тебе поставить штамп в паспорте, и этот твой «архитектор» станет претендентом на наше жилье? Мы с Максом рассчитывали, что эта квартира пойдет Тёме и Алине, когда они вырастут! Ты о внуках подумала?
Галина почувствовала, как к лицу приливает жар. За все годы она ни разу не слышала от детей слова «наше» по отношению к своей квартире.
— Эта квартира — моя, — твердо сказала она. — Мы с вашим отцом зарабатывали на неё двадцать лет. И я жива, здорова и никуда не собираюсь уходить.
— Пока жива, — грубо отрезал Максим. — А потом начнется дележка с каким-то левым мужиком. Мам, не смеши людей. Какая романтика в пенсионном возрасте? Тебе внуков мало? Тебе скучно? Так давай мы тебе Алину на все выходные будем привозить, а не только на субботу.
Лена подошла к матери вплотную. Её лицо, обычно миловидное, сейчас исказилось от жадности и страха потерять привычный комфорт.
— Послушай меня, мама. Либо ты прекращаешь этот балаган с «замужеством», либо... — она сделала паузу, — либо ты нас больше не увидишь. И внуков тоже. Выбирай: или этот твой старик, или мы.
Галина Ивановна смотрела на своих детей и не узнавала их. Где те ласковые малыши, которым она читала сказки на ночь? Перед ней стояли чужие, расчетливые взрослые, для которых она была не матерью, а удобным ресурсом — бесплатной нянькой, поваром и владельцем перспективной недвижимости.
— Вы ставите мне ультиматум? — прошептала она.
— Да, — Максим поднялся и взял ключи от машины. — Решай. Даем тебе неделю, чтобы одуматься и расстаться с этим аферистом. Если нет — забудь, что у тебя есть сын и дочь. Мы найдем другую няню, а ты живи со своим Виктором. Посмотрим, как долго он у тебя продержится без твоего сервиса.
Они ушли, громко хлопнув дверью. Галина осталась стоять посреди пустой кухни. На столе остывал пирог, который она испекла, надеясь на душевный семейный вечер.
Она подошла к окну и увидела, как Максим и Лена о чем-то яростно спорят у машины, размахивая руками. Они даже не обернулись, чтобы посмотреть на её окна.
Галина медленно сняла фартук. Впервые за многие годы ей не хотелось плакать. Внутри неё, под слоями привычного «надо» и «ради детей», зашевелилось что-то давно забытое. Это было чувство собственного достоинства, которое она слишком долго приносила в жертву.
Она достала телефон и набрала номер.
— Виктор? — её голос дрогнул, но тут же окреп. — Приезжай за мной завтра. Я хочу посмотреть твой сад. И... кажется, нам нужно обсудить дату регистрации.
Утро следующего дня встретило Галину Ивановну непривычной тишиной. Обычно в это время телефон уже разрывался от звонков Лены: «Мам, ты не забыла, что сегодня Тёму надо забрать пораньше?» или «Мам, посмотри в интернете, чем лечить сухой кашель, а то мне некогда». Но сегодня экран смартфона оставался темным и холодным. Бойкот начался официально.
Галина подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина с усталыми глазами, но плотно сжатыми губами. Она решительно открыла шкаф и достала платье, которое берегла «для особого случая» — темно-изумрудное, шелковое, купленное три года назад и ни разу не надетое.
Когда в дверь позвонили, она уже была готова. На пороге стоял Виктор. Высокий, с аккуратной седой бородой и удивительно теплыми глазами, он держал в руках небольшой букет гортензий — любимых цветов Галины, о которых она лишь вскользь упомянула в их вторую встречу.
— Ты прекрасно выглядишь, Галя, — просто сказал он, и от этого искреннего восхищения у неё потеплело в груди. — Готова сменить городские джунгли на мои садовые заросли?
Они ехали в его стареньком, но ухоженном внедорожнике, и Галина чувствовала, как с каждым километром, отделяющим её от городской квартиры, с её плеч спадает невидимый груз. Виктор рассказывал о своей работе, о новых чертежах, о том, как мечтает достроить террасу к осени. Он не спрашивал о вчерашнем разговоре с детьми — он всё понял по её голосу в трубке, но деликатно давал ей время прийти в себя.
Дом Виктора находился в тихом поселке у самого леса. Это было место, пропитанное запахом сосен и свежескошенной травы. Галина с восторгом рассматривала его мастерскую, заваленную рулонами ватмана и макетами зданий, его библиотеку и уютную кухню, где на подоконнике рос базилик.
— Здесь так... спокойно, — выдохнула она, присаживаясь в плетеное кресло на веранде.
— Здесь не хватает только тебя, — Виктор присел рядом и накрыл её руку своей ладонью. — Галя, я знаю, что твои дети против. Я не хочу становиться причиной раздора в семье, но и отпускать тебя не намерен. Мы прожили большую часть жизни для других. Неужели мы не заслужили хотя бы десять-пятнадцать лет для себя?
Галина посмотрела на его натруженные руки и вдруг поняла: она не хочет возвращаться в ту квартиру, где каждый угол напоминал ей о долгах перед детьми, которые никогда не будут выплачены.
Тем временем в городе назревала буря. Лена и Максим встретились в обеденный перерыв в кафе. Оба выглядели издерганными.
— Она не берет трубку, Макс! Представляешь? — Лена нервно размешивала сахар в остывшем кофе. — Я ей написала, что Тёма капризничает и просит бабушку, а она просто прочитала и не ответила. Это на неё не похоже. Она же всегда бежала по первому зову!
— Выжидает, — уверенно заявил Максим, потирая переносицу. — Думает, мы прогнемся. Этот её старикан наверняка ей в уши поет, какой он благородный. Нам нужно действовать жестче.
— Куда уж жестче? Мы же пригрозили, что не дадим видеть внуков!
— Значит, надо показать, что мы не шутим. Лена, ты понимаешь, что если она выйдет за него, она может прописать его в квартиру? А если он её переживет? Мы вообще ничего не получим. Нужно надавить на её чувство вины. Ты же знаешь маму — она живет ради нас.
Их план был прост и по-своему жесток. Они решили заблокировать её везде, перестать присылать фотографии внуков и сделать вид, что Галины Ивановны больше не существует. Они были уверены: через три дня «домашнего ареста» в собственном одиночестве мать приползет просить прощения.
Но неделя прошла, а Галина не звонила.
На восьмой день Максим, не выдержав, поехал к матери. Он планировал устроить еще один скандал, заявить, что забирает ключи, которые когда-то сам ей выдал от своей квартиры, и окончательно «поставить её на место».
Подойдя к двери материнского дома, он обнаружил, что замок сменен. Максим в ярости начал колотить в дверь.
— Мама! Открывай! Ты что, с ума сошла? Замки менять от собственного сына?
Дверь открыла соседка по лестничной клетке, тетя валя, давняя подруга Галины.
— И чего ты так орешь, Максимка? — сухо спросила она, сложив руки на груди.
— Где мать? Почему замок другой?
— Так Галя квартиру на сигнализацию поставила и уехала. Сказала, что ей нужен отпуск. А замок сменила, потому что, цитирую: «Не хочу, чтобы в моем доме хозяйничали люди, которые меня не уважают».
— Куда уехала? — Максим опешил.
— К мужу своему, Виктору. Они вчера расписались в ЗАГСе, тихо, без пафоса. Свидетелями мы с мужем были.
Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Расписались? Без нас?
— А зачем ей вы? Чтобы вы ей в загсе ультиматумы ставили? — Валентина усмехнулась. — Галя мне всё рассказала. Знаешь, Максим, я тебя с пеленок знаю, но сейчас мне за тебя стыдно. Мать вам всю жизнь отдала, а вы её за квадратные метры продать готовы. Она уехала в дом к Виктору. И знаешь что? Она впервые за десять лет улыбается по-настоящему, а не той виноватой улыбкой, с которой она вам котлеты жарила.
Максим вылетел из подъезда, его трясло от злости. Он тут же набрал сестру.
— Лена, всё плохо. Она вышла за него. И она съехала.
— Как съехала? — ахнула Лена. — А кто будет Тёму из школы забирать? У меня же отчетный период! Макс, делай что-нибудь! Поезжай к этому её Виктору, припугни его!
Галина Ивановна в это время стояла в саду Виктора. На ней были рабочие перчатки и соломенная шляпа. Она высаживала розы — те самые, о которых мечтала всю жизнь, но на которые никогда не хватало времени между заботой о детях и внуках.
В кармане завибрировал телефон. Номер Максима. Галина посмотрела на экран, глубоко вздохнула и... нажала кнопку «отклонить».
— Всё в порядке? — спросил Виктор, выходя из дома с двумя кружками лимонада.
— Да, — Галина улыбнулась, и эта улыбка была спокойной и твердой. — Просто старые привычки пытаются напомнить о себе. Но я больше не хочу быть «удобной». Я хочу быть счастливой.
Она взяла лимонад и посмотрела на заходящее солнце. Она знала, что впереди еще много тяжелых разговоров, слез и, возможно, долгие месяцы отчуждения. Но впервые в жизни, глядя на свои испачканные землей руки, она чувствовала себя не служанкой чужих судеб, а хозяйкой своей собственной.
Галина еще не знала, что через час к воротам дома Виктора с визгом тормозов подкатит машина её сына, и мирный вечер превратится в поле боя.
Вечернее солнце золотило верхушки сосен, когда тишину поселка разорвал визг шин. К воротам дома Виктора подкатил черный внедорожник Максима. Следом, тяжело дыша, из такси выскочила Лена. Видимо, брат с сестрой решили объединить силы для «карательной операции».
Галина Ивановна замерла с садовой лейкой в руках. Сердце предательски екнуло — старый инстинкт «защитить, успокоить, накормить» всё еще жил где-то под ребрами. Но рука Виктора, осторожно легшая ей на плечо, вернула её в реальность.
— Спокойно, Галя. Я открою, — негромко сказал он.
— Нет, Витя. Это мои дети. Я сама.
Она подошла к кованым воротам. Максим выглядел так, будто готов был выломать створки.
— Мама, это уже не смешно! — заорал он, едва увидев её. — Что за цирк с переездом? Ты хоть понимаешь, что ты творишь? Ты бросила нас! У Лены завтра важная встреча, Тёму некому забрать, а ты тут в садовника играешь?
— Здравствуй, Максим. Здравствуй, Лена, — Галина говорила непривычно ровным, почти бесцветным тоном. — Я вас не бросала. Вы сами поставили условие: либо вы, либо моя личная жизнь. Я выбрала жизнь.
Лена вцепилась в прутья забора, её лицо было красным от гнева и быстрой ходьбы.
— Мама, опомнись! Какая «личная жизнь» в твои годы? Ты посмотри на себя — в этой шляпе, в земле... Ты же городская женщина, ты интеллигентка! Этот старик превратит тебя в прислугу на грядках. Поехали домой сейчас же. Мы... мы простим тебе этот закидон. Даже ключи новые сделаем.
— Простите? — Галина горько усмехнулась. — Вы простите меня за то, что я посмела захотеть счастья?
Виктор подошел ближе и встал за спиной Галины. Его присутствие ощущалось как скала — надежное и невозмутимое.
— Молодые люди, — голос Виктора прозвучал низко и властно, — я прошу вас понизить тон. Вы находитесь на частной территории и разговариваете с моей женой.
Максим захлебнулся от ярости.
— «Женой»? Ах ты, старый вымогатель! — Он шагнул вперед, пытаясь достать Виктора через забор. — Думаешь, провернул дельце? Окрутил вдову, квартиру решил отжать? Мы на тебя в суд подадим! Мы докажем, что она была в неадекватном состоянии, когда подписывала бумаги!
— Максим, прекрати! — Галина ударила ладонью по металлу ворот. — Квартира закрыта на сигнализацию. Документы у нотариуса. Никто ничего не отжимает. Виктор — состоятельный человек, ему не нужны мои квадратные метры. А вот вам, как я посмотрю, кроме них от меня ничего и не нужно было.
Наступила секундная пауза. Лена вдруг резко сменила тактику. Она зарыдала — громко, театрально, как делала в детстве, когда хотела выпросить лишнюю конфету.
— Мамочка... как ты можешь? Ты же Алиночку любишь... Она вчера плакала, спрашивала, почему бабушка не звонит. Ты хочешь, чтобы дети росли без тебя? Ты их на этого чужого дядю променяла? У него же наверняка свои дети есть, они тебя вышвырнут, как только он... ну, ты понимаешь!
Из дома в этот момент вышел молодой человек, лет тридцати, спортивного телосложения. Это был Кирилл, сын Виктора. Он держал в руке планшет и выглядел крайне сосредоточенным.
— Пап, там по проекту из Москвы звонят... — он осекся, увидев сцену у ворот. — О, у нас гости?
Максим и Лена уставились на Кирилла. Тот подошел к отцу, приобнял Галину за плечо и улыбнулся:
— Галина Ивановна, не переживайте. Папа мне всё рассказал. Ребята, — обратился он к Максиму, — я юрист по гражданскому праву. И если вы планируете судебные тяжбы, то я с удовольствием поучаствую. Только учтите: ваша мать абсолютно дееспособна, а вот ваше поведение подпадает под статью о мелком хулиганстве и угрозах.
Максим опешил. Он привык иметь дело с мягкой матерью, которая всегда пасовала перед его напором. Появление молодого, уверенного в себе «брата по закону» в планы не входило.
— Значит, так? — Максим попятился к машине. — Спелись? Новая семейка? Ну и живите здесь. Но запомни, мать: когда этот твой архитектор тебя попрекнет куском хлеба, не смей нам звонить. Для нас тебя больше нет. Лена, пошли!
Лена, перестав плакать так же мгновенно, как и начала, бросила на мать взгляд, полный такой чистой, дистиллированной ненависти, что Галине стало физически больно.
— Квартиру мы всё равно не оставим, — прошипела дочь. — Мы добьемся раздела через признание папиной доли. Готовься к судам, «молодоженка».
Машина рванула с места, обдав стоящих пылью. Когда гул мотора стих, в поселке воцарилась звенящая тишина.
Галина Ивановна медленно опустилась на скамейку у входа. Её трясло. Виктор сел рядом, обнял её за плечи и притянул к себе.
— Прости, Галя. Я не думал, что они зайдут так далеко.
— Нет, Витя, — она покачала головой, вытирая непрошеную слезу. — Это я виновата. Я сама их такими вырастила. Я всегда подстилала им соломку, всегда отодвигала свои желания на второй план. Я приучила их к тому, что я — это просто ресурс. А ресурсы не имеют права на чувства.
Кирилл присел на корточки перед ней.
— Галина Ивановна, послушайте. Я видел много таких семей. Они сейчас злятся, потому что им неудобно. Им пришлось самим гладить рубашки и водить детей в сад. Это не ненависть, это инфантильный бунт. Они придут в себя, когда поймут, что шантаж не работает.
— А если не придут? — прошептала она. — Если я действительно потеряла их навсегда?
Виктор взял её за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.
— Тогда у тебя останусь я. И Кирилл. И эта жизнь, которую ты только что начала. Галя, любовь — это не когда тебя используют. Любовь — это когда тебя берегут. Ты готова учиться быть береженой?
Галина посмотрела на дом, где в окнах горел уютный свет, на Кирилла, который смотрел на неё с искренним сочувствием, и на Виктора. Глубокая обида в её душе начала трансформироваться в холодную, кристальную ясность.
— Готова, — твердо ответила она. — И начнем мы с того, что завтра мы поедем к моему адвокату. Если они хотят войны за квартиру — они её получат. Но не на своих условиях.
В ту ночь Галина впервые за долгое время спала крепко. Ей не снились ни грязная посуда, ни капризные внуки. Ей снилось море, которое Виктор обещал показать ей в медовый месяц.
Прошел месяц. Жизнь в загородном доме Виктора обрела свои спокойные, уверенные очертания. Галина Ивановна обнаружила, что утро может начинаться не с судорожной проверки мессенджера, а с чашки ароматного кофе на террасе и наблюдения за тем, как туман лениво сползает к лесу. Однако тень прошлого не исчезла — она просто сгустилась, ожидая своего часа.
Час пробил во вторник. На электронную почту Галины пришло уведомление: Максим и Лена подали исковое заявление о признании договора приватизации квартиры частично недействительным, претендуя на доли своего покойного отца, которые в своё время Галина оформила на себя с их же молчаливого согласия.
— Они решили пойти до конца, — Галина положила распечатку на стол перед Виктором и Кириллом. Её голос не дрожал, но в глазах застыла печаль. — Хотят выкурить меня оттуда, сделать жизнь невыносимой через суды.
Кирилл внимательно изучил бумаги, его лицо оставалось беспристрастным.
— Юридически у них шансов немного, сроки исковой давности давно вышли. Но они рассчитывают на твой испуг, Галина Ивановна. На то, что ты скажешь: «Забирайте всё, только оставьте меня в покое». Это классический психологический террор.
Галина встала и подошла к окну. Там, в саду, цвели те самые розы, которые она посадила в день приезда. Они прижились.
— Знаете, — тихо произнесла она, — я всю жизнь боялась быть «плохой матерью». Этот страх был моим поводком. А сейчас... сейчас я чувствую, что быть «хорошей» для них — значит продолжать уничтожать себя. Витя, Кирилл, у меня есть идея. Она им не понравится, но это единственный способ поставить точку.
Встречу назначили на «нейтральной территории» — в офисе юридической фирмы, где работал Кирилл. Максим и Лена пришли вместе, оба в строгих костюмах, с лицами победителей. Они были уверены, что мать пригласила их для капитуляции.
— Рады, что ты одумалась, мам, — Максим вальяжно расположился в кожаном кресле. — Нам не нужны эти склоки, просто верни то, что принадлежит нам по праву, и живи со своим архитектором хоть на Луне.
— Мы даже разрешим тебе иногда брать внуков на выходные, — великодушно добавила Лена, поправляя безупречную укладку. — Алиночка по тебе скучает, хотя я ей объяснила, что бабушка сейчас... немного приболела.
Галина Ивановна посмотрела на своих детей. Она видела в них черты своего мужа, свои собственные глаза, но не видела ни капли того тепла, которое вкладывала в них десятилетиями. Перед ней были два кредитора, пришедшие взыскать долг, которого она не брала.
— Я пригласила вас, чтобы сообщить о своем решении, — начала она. Кирилл положил перед ней папку с документами. — Вы правы, эта квартира всегда была камнем преткновения. Она мешала вам стать самостоятельными, а мне — чувствовать себя свободной. Поэтому я её продаю.
В кабинете стало так тихо, что было слышно гудение кондиционера.
— Что ты сделаешь? — переспросил Максим, подаваясь вперед.
— Продаю. Покупатель уже найден, задаток внесен. Сделка абсолютно законна.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Лена. — Это наше наследство!
— Наследство получают после смерти, Леночка, а я, как видите, вполне жива, — спокойно парировала Галина. — Но не волнуйтесь. Я решила распределить деньги от продажи.
Дети замерли. В их глазах вспыхнул огонек жадности, смешанный с недоверием.
— Я делю сумму на три равные части, — продолжала Галина. — Одну часть я забираю себе — это мой «пенсионный фонд» и вклад в наш с Виктором быт. Вторую часть я отдаю тебе, Максим. Третью — тебе, Лена.
Максим быстро прикинул в уме сумму. Треть квартиры в центре города — это были очень серьезные деньги. Это решало его проблемы с автокредитом и позволяло расширить бизнес.
— Мам... ну, это... это по-честному, — пробормотал он, внезапно теряя весь свой боевой пыл.
— Погоди, — Лена прищурилась. — А где подвох? Ты просто отдаешь нам деньги?
— Да. Но при одном условии.
Галина Ивановна выдержала паузу. Она смотрела на них так, как смотрят на улетающих из гнезда птиц — с грустью, но без желания удержать.
— С того момента, как деньги упадут на ваши счета, я перестаю быть вашей «службой спасения». Никаких бесплатных нянек, никаких дежурств у плиты, никаких оплат ваших счетов, если вам вдруг не хватило на отпуск. Мы переходим в режим «взрослые — взрослым». Вы не шантажируете меня внуками, а я не чувствую себя обязанной вам за то, что я просто существую. Если вы захотите приехать ко мне в гости — я буду рада. Но только как к гостю, а не как к работодателю.
Она пододвинула к ним два документа.
— Это соглашение о разделе имущества и отказе от взаимных претензий. Подписываете — и через две недели деньги у вас. Нет — мы идем в суд, и, поверьте мне, Кирилл сделает так, что процесс затянется на годы, а квартира будет стоять под арестом. Вы не получите ничего, кроме судебных издержек.
Максим схватил ручку первым. Его прагматизм всегда побеждал гордость. Лена колебалась дольше. Она понимала, что теряет власть над матерью, теряет удобный тыл. Но вид суммы с шестью нулями в черновике договора сделал своё дело. Она подписала, не глядя матери в глаза.
Когда они вышли из офиса, Галина Ивановна почувствовала странную пустоту, которая бывает после того, как из раны вынимают осколок. Больно, но наконец-то можно начать заживать.
Виктор ждал её на улице. Он ничего не спрашивал, просто обнял её, и Галина прижалась к его пальто, вдыхая запах табака и старого дерева.
— Всё закончилось? — спросил он.
— Нет, Витя. Всё только начинается. Я только что купила свою свободу. Дорого, конечно, но она того стоит.
Спустя полгода жизнь Галины Ивановны изменилась до неузнаваемости. Она больше не пекла пироги в промышленных масштабах по пятницам. Вместо этого она записалась на курсы ландшафтного дизайна и помогала Виктору с оформлением его проектов.
Дети звонили редко. Максим, получив деньги, погряз в своих делах и, кажется, даже забыл обиду — деньги вообще отлично лечат «принципиальность». Лена позвонила один раз, попытавшись по привычке пожаловаться на тяжелую долю матери, но Галина мягко пресекла поток жалоб: «Леночка, ты взрослая женщина, я верю, что ты справишься. А у нас сейчас начинается опера, я не могу говорить».
Самым удивительным стало то, что спустя еще три месяца Лена сама привезла внуков. Без предупреждения, без требований — просто приехала.
— Мам, мы тут мимо проезжали... Тёма соскучился. Можно мы на часок зайдем?
И Галина Ивановна приняла их. Но не на кухне у плиты, а в саду, за красиво накрытым столом. Она не бросилась стирать Тёме штаны, когда тот испачкался в траве, а просто дала ему влажную салфетку. Она была бабушкой — любящей, теплой, но больше не принадлежащей им целиком.
Вечером, когда гости уехали, и в доме воцарилась уютная тишина, Галина сидела в кресле-качалке, глядя на звезды. Виктор подошел сзади и накинул на её плечи теплый плед.
— Не жалеешь? — спросил он.
— О квартире? Ни секунды. О том, что не сделала этого раньше? Возможно. Но знаешь, Витя... в пятьдесят пять жизнь не просто продолжается. Она наконец-то становится моей.
Она закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё тихим ровным светом горит счастье — не выстраданное, не заслуженное бесконечными жертвами, а простое, человеческое право выбирать себя.
