Так сложилось, что на протяжении нескольких десятилетий, практически четверти его истории, северную столицу было принято именовать «колыбелью революции». И вот, что интересно: романтика октябрьского переворота и «той единственной Гражданской» канула в Лету, а определение это, несмотря ни на что, остается вполне актуальным. Его лишь нужно немного расширить, говоря о том, что наша северная столица – ни что иное, как колыбель российской научной революции.
Собственно говоря, именно тут эта самая отечественная наука, – по крайней мере, в том виде, в каком мы ее знаем, – и зародилась. Ни много, ни мало, а триста лет назад, в 1724 году, ровнехонько 8 февраля по новому стилю, или 28 января по старому, когда специальным указом Сената была учреждена Академия наук и художеств в Санкт-Петербурге.
Художества впоследствии довольно быстро отпали, а вот науки остались.
Нет-нет, не будем грешить против истории, заявляя, что в стране нашей до 1724 года научной работой не занимался никто. Были у нас и грамматики собственные, и математики, и историки, и географы, и знаний накопленных были горы и горы, и боярский сын Федор Байков с его «Статейным списком» – отчетом о путешествии, и новгородский мних Кирик с «Наукой знания о числах всех годов». А вот чего, пожалуй, не хватало для полного счастья научного, так это свойственной западному подходу систематичности. Все как бы было, и, в то же время, не было столь заметно, насколько этого заслуживало.
Пытались с этим что-то делать и Иван Грозный, согласно старому переводческому «ляпу» «прозванный за жестокость Васильевичем», и Алексей Романов, заслуживший, напротив, прозвание «Тишайший». Но решимости и упорства довести дело до конца хватило только у голенастого потомка Нарышкиных – Петра Алексеевича, прослывшего «Первым» далеко не только по номеру, а «Великим» вообще без каких бы то ни было вопросов.
Разумеется, дело пошло на лад не с самого начала. По первому времени Академия наук была вотчиной приглашенных иностранных специалистов, среди которых были как гении – математики Леонард Эйлер и Иоганн Бернулли, так и откровенные мерзавцы и спекулянты типа Миллера и Шлецера. Зато в какой-то момент присягу российской науке, – и это не шутка, речь идет именно о присяге! – принесли Михаил Ломоносов и Василий Тредиаковский, первые русские академики. И уже дальше можно говорить об истории именно и истинно российской науки. Или, как намного правильнее говорилось в ту пору, русской.
В общем-то, если говорить по правде, именно 10 августа – дату вступления в звание первых наших академиков – и стоило бы отмечать как день российской науки. День, когда западные профессора, кичащиеся своими регалиями и убежденные в собственном превосходстве над «немытыми северными варварами» (несмотря на то, что именно «варвары» платили им немалое жалование), были вынуждены увидеть в своих рядах сына холмогорского рыбака, достигшего собственным умом более, чем они могли себе представить.
Как бы там ни было, последние четверть века каждое 8 февраля каждого года мы отмечаем День российской науки. Неофициальный и совершенно, казалось бы, неочевидный День города. Потому что Петербург, в общем-то, если говорить по-хорошему, и создавался специально для того, чтобы сплести воедино русскую и европейскую научные традиции, дать новый импульс свойственному для нашего с вами менталитета познанию мира, первыми увидеть атмосферу Венеры и понять суть молекулярного строения вещества, нарисовать точные карты нашей великой во всех отношениях страны и сформировать точные словари языков населяющих ее народов, создать неевклидову геометрию и так далее. Сама суть нашего города в его новизне, любопытстве, поиске. Стремлении в завтра, свойственном науке в лучших ее проявлениях.
И, кстати, - да! – колыбелью трех революций мы стали по той же самой причине.