Городок Зареченск встретил Элеонору Андреевну именно так, как она и ожидала: запахом мокрого асфальта, цветущей липы и навязчивой провинциальной суетой. Выходя из купе фирменного поезда, она поправила шелковый платок от Hermès и поморщилась. Для неё, привыкшей к стерильному блеску столичных ресторанов и бесшумным лифтам Москва-Сити, эта поездка была сродни экспедиции в джунгли.
— Мама, ну ты чего так застряла? — Артем, её единственный сын, уже стоял на перроне, подхватывая тяжелые чемоданы. — Нас уже ждут. Вера Павловна всё утро на кухне, говорит, стол будет — пальчики оближешь.
Элеонора вздохнула, глядя на своего влюбленного сына. Артем и Катя, дочка этой самой Веры, решили пожениться. «Мезальянс», — пульсировало в голове у Элеоноры. Но она была слишком умна, чтобы запрещать. Она приехала, чтобы «посмотреть в глаза» этой семье и, если повезет, элегантно доказать сыну, что их миры никогда не пересекутся.
Дом Веры Павловны располагался на окраине, где сады срастались в одну зеленую стену. Хозяйка встретила их на крыльце. В простом ситцевом платье, с натруженными руками и доброй, но какой-то слишком проницательной улыбкой.
— Проходите, дорогие! Гости в дом — радость в дом, — засуетилась Вера. — Элеонора Андреевна, присаживайтесь. Сейчас всё подавать буду. С пылу, с жару!
Гостиная была наполнена запахами, которые у любого нормального человека вызвали бы обильное слюноотделение. Пахло печеным чесноком, свежим укропом и жареным мясом. Но для Элеоноры это был запах «быта», от которого она так долго бежала. Она села на край стула, демонстративно протерев сиденье влажной салфеткой.
Центром стола стало огромное блюдо с домашними котлетами. Они лоснились, поджаристые, пышные, украшенные веточками петрушки. Вера Павловна, сияя от гордости, положила самую большую и румяную котлету в тарелку сватье.
— Попробуйте, Элеонора Андреевна. Фирменные, по рецепту моей бабушки. Всю ночь на ногах, мясо сама выбирала, трижды прокручивала, чтобы нежнее были.
Тишина в комнате стала осязаемой. Элеонора медленно, двумя пальцами, взяла вилку, приподняла край котлеты и... с тихим стуком положила прибор обратно. Медленным, почти брезгливым движением она отодвинула тарелку от себя на самый край стола.
— Спасибо, Вера... Павловна, кажется? — голос столичной гостьи звучал как хруст льда в бокале дорогого виски. — Но я такое жирное не ем. Это, знаете ли, еда для простых работяг. Мой организм привык к более... высокой кухне. Паровое киноа, сибас, микрозелень. А это... это просто холестериновая бомба. Вы уж извините, но я дорожу своим здоровьем больше, чем вашими стараниями.
Артем покраснел до корней волос. Катя, стоявшая в дверях с подносом, замерла. Наступила та самая минута, когда воздух в помещении становится плотным, как кисель.
Вера Павловна не вздрогнула. Она даже не изменилась в лице, лишь глаза её на секунду сузились, словно она прицеливалась. Она медленно подошла к столу, взяла «отвергнутую» тарелку и посмотрела на Элеонору в упор.
— Для работяг, говорите? — тихо переспросила хозяйка. — Ну да, мы люди простые. Привыкли, что если гость в дом, то ему — лучшее. А вы, Элеонора, видать, совсем забыли, как пахнет настоящее мясо.
Вера Павловна поставила тарелку перед собой, села и спокойно отломила кусочек котлеты.
— Знаете, Элеонора Андреевна, я ведь не просто так полночи у плиты стояла. Я всё вспоминала одну историю из юности. Про одну девочку из нашего рабочего района, которая тоже очень не любила «простую еду». Особенно когда эта еда была куплена на деньги... украденные из кассы маленького сельского магазина в 1995 году. Помните тот год? У нас тогда еще председателя сельпо судили, а его дочка — первая красавица — вдруг в Москву укатила с полными карманами.
Лицо Элеоноры Андреевны, до этого идеально бледное, вдруг пошло некрасивыми красными пятнами. Её холеная рука, лежавшая на столе, заметно дрогнула.
— Что вы... что вы себе позволяете? — прошипела она, пытаясь вернуть величие.
— Я? Я просто предлагаю вам вспомнить вкус детства, Лёля, — Вера Павловна впервые назвала гостью по имени, и это имя прозвучало как выстрел. — Ведь те котлеты, что твоя мать жарила на ворованные деньги, пахли точь-в-точь как эти. Только в моих совесть чистая.
Элеонора вскочила так резко, что стул с грохотом повалился на ковер. Её манеры, выстраиваемые десятилетиями, осыпались, как дешевая штукатурка. Она схватила сумочку, забыв про платок и приличия.
— Артем, мы уезжаем! Сейчас же! — выкрикнула она, срываясь на фальцет.
Но Артем не шелохнулся. Он смотрел на мать так, будто видел её впервые. А Вера Павловна спокойно продолжала:
— Куда же вы, Элеонора? Мы еще даже к чаю не перешли. А у меня к чаю припасены еще более интересные воспоминания. Например, о том, куда делся тот самый председатель и чью фамилию вы на самом деле носите.
Элеонора, не оборачиваясь, пулей вылетела из комнаты. Дверь захлопнулась с такой силой, что задрожали стекла в серванте.
Шум мотора такси, вызванного через приложение с бешеной наценкой за «срочность в пригород», постепенно стихал вдали. В гостиной Веры Павловны повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне тикают старые ходики с кукушкой. Артем сидел, обхватив голову руками. Катя, бледная, как полотно, медленно опустилась на стул рядом с матерью.
— Мама... — прошептала девушка. — Что это было? Какая Лёля? Какое сельпо?
Вера Павловна вздохнула. Вся её боевая энергия, только что заставившая столичную львицу позорно бежать, куда-то испарилась. Она выглядела просто уставшей женщиной, которая слишком долго хранила чужой секрет.
— Сядь, Артем, — мягко сказала Вера, пододвигая к парню стакан воды. — Извини, что пришлось вот так, по живому. Но твоя мать... она ведь не просто котлеты мои обидела. Она жизнь человеческую когда-то в грош не ставила. И я поняла: если я сейчас промолчу, она из Кати в Москве всю душу вытрясет. Будет попрекать её «простым происхождением» до конца дней, хотя сама из того же теста слеплена, только изюмом сверху посыпалась.
Артем поднял глаза. В них читалась смесь страха и мучительного любопытства.
— Рассказывай всё. Без прикрас.
— Наш Зареченск тогда другим был, — начала Вера, глядя куда-то сквозь стену, в далекое прошлое. — Тяжелое время, безденежье. А Элеонора, тогда еще просто Лялька Коновалова, была первой красавицей. Отец её, Андрей Коновалов, заведовал тем самым центральным магазином. Жили они богато по нашим меркам: у Ляльки и джинсы «варенки», и плеер кассетный. Только жадная она была до дрожи. Ей всё казалось мало, всё мечтала о Москве, о загранице.
Вера замолчала, потирая натруженные суставы пальцев.
— Моя мама тогда работала у них в магазине бухгалтером. Честная женщина была, копейки лишней не возьмет. И вот однажды из кассы исчезла огромная по тем временам сумма — выручка за две недели, которую должны были в район везти. И золото, что в сейфе лежало под залог. Коновалов тогда на маму мою всё и свалил. Мол, она доступ имела, она и взяла.
— И что? Её посадили? — голос Кати дрогнул.
— Не успели, — горько усмехнулась Вера. — Сердце не выдержало. Прямо в кабинете следователя инфаркт случился. Умерла моя мамочка, так и не отмывшись от позора. А через неделю Лялька Коновалова исчезла из города. Отец её сказал — к тетке уехала учиться. Но мы-то знали: именно в те дни у неё в сумке видели пачки тех самых купюр. Она их украла, понимаешь, Артем? Сама у отца стащила, знала, что он её прикроет и на другого свалит. Ей на билет в «красивую жизнь» не хватало.
Артем слушал, и картина его идеального детства рушилась, как карточный домик. Он помнил мать всегда безупречной: строгие костюмы, разговоры о «родовой аристократии», которой они якобы принадлежали, пренебрежение к «черни». Она всегда говорила, что его отец, рано ушедший из жизни, был из древнего дворянского рода.
— Значит, «Элеонора Андреевна» — это просто Лялька из сельпо? — горько усмехнулся он. — А как же дедушка? Она говорила, он был крупным чиновником в министерстве.
— Чиновником он стал позже, когда на те самые деньги в Москве бизнес открыл, связи купил, — ответила Вера. — А фамилию она сменила, как только замуж вышла за твоего отца. Он-то, бедный, и не знал, на ком женится. Думал — нежная фиалка из интеллигентной семьи. А фиалка-то на крови и воровстве выросла.
В этот момент телефон Артема, лежащий на столе, начал неистово вибрировать. На экране высветилось: «Мама». Он не взял трубку. Через секунду пришло сообщение, полное капслока и яда: «ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ВЫЙДЕШЬ ИЗ ЭТОГО ПРИТОНА, ТЫ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ СЫН! ЭТИ ЛЮДИ — ШАНТАЖИСТЫ И ПРЕСТУПНИКИ!»
— Смотрите, — Артем повернул экран к Вере. — Она всё еще пытается командовать.
— Она боится, — спокойно заметила Вера Павловна. — Она поняла, что в этом доме её маски не работают. Тут воздух слишком чистый, её парфюм его не перебивает.
Катя подошла к Артему и положила руку ему на плечо.
— Тёма, если ты хочешь уехать к ней... я пойму. Это же твоя мать.
Артем резко встал. Его лицо, обычно мягкое и покладистое, вдруг обрело жесткие черты.
— Мать — это человек, который учит правде. А она всю жизнь строила декорации. Вера Павловна, — он обратился к несостоявшейся теще, — я прошу прощения за всё, что она наговорила. И за то, что моя семья принесла горе в ваш дом много лет назад. Я не знал.
— Ты не виноват, сынок, — вздохнула Вера. — Сын за отца, как говорится, не в ответе. А за мать и подавно, если он — человек честный.
— Я не поеду в гостиницу, — твердо сказал Артем. — Я остаюсь здесь. Мне нужно подумать, как с этим жить дальше. И как посмотреть в глаза людям в этом городе, если они еще помнят ту историю.
— Помнят, — кивнула Вера. — В провинции память долгая. Но тебя здесь никто не тронет. Ты на неё не похож. У тебя глаза отцовские, добрые.
Вечер прошел в тяжелых разговорах. Котлеты, ставшие причиной скандала, так и остались на столе — аппетит пропал у всех. Вера Павловна постелила Артему в маленькой комнатке, пахнущей лавандой и старыми книгами.
Около полуночи в ворота осторожно постучали. Это не был требовательный стук Элеоноры. Кто-то скребся тихо, почти умоляюще.
Вера Павловна накинула шаль и вышла во двор. У калитки стояла темная фигура. В свете уличного фонаря Вера узнала водителя того самого такси, которое увозило сватью.
— Вера Павловна, извините, что поздно, — зашептал мужчина. Его звали Степан, он был местным, подрабатывал извозом. — Я тут даму вашу до отеля довез... Так она там такое устроила. Кричала, посуду била, а потом... потом ей плохо стало. Вызвали скорую, её в нашу городскую больницу повезли. Она бредит всё, имя какое-то называет. Ваше имя, Павловна. И еще просит «сундук» какой-то не трогать.
Вера Павловна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Сундук? — переспросила она. — Степан, ты уверен?
— Точно говорю. «Не открывайте сундук, там всё моё», — так и кричала.
Вера вернулась в дом. Артем и Катя уже стояли в коридоре, привлеченные шумом.
— Вашей маме плохо, — коротко бросила Вера. — Едем в больницу. Но сначала... Катя, принеси-ка мне ключи от старого сарая нашего. Того, что мы от Коноваловых в наследство получили, когда дом покупали.
— Мама, зачем? — удивилась Катя.
— Затем, что кажется мне, Лялька не всё с собой в Москву увезла. Есть вещи, которые в руках жечь начинают, если их вовремя не выбросить.
Больничный коридор Зареченской ЦРБ встретил их тусклым светом люминесцентных ламп и едким запахом хлорки. Элеонора Андреевна, еще несколько часов назад блиставшая в шелках, теперь лежала на узкой казенной койке под серым одеялом. Её лицо, лишенное профессионального макияжа, казалось восковой маской. Она была бледной, жалкой и пугающе старой.
— Гипертонический криз, — коротко бросил дежурный врач. — На нервной почве. Мы вкололи успокоительное, сейчас спит. Но во сне ведет себя беспокойно.
Артем подошел к кровати матери. Он смотрел на её холеные руки с безупречным маникюром, которые сейчас судорожно сжимали край простыни. В голове не укладывалось: как эта женщина, учившая его манерам и этикету, могла быть замешана в краже, погубившей человека?
— Останься с ней, — тихо сказала Вера Павловна, коснувшись плеча парня. — Ей сейчас никто, кроме сына, не нужен. А нам с Катей надо закончить одно дело.
Они вернулись к дому Веры, но не зашли внутрь. Заросшая тропинка вела вглубь сада, к покосившемуся деревянному строению, которое когда-то служило сараем для инвентаря. Этот участок земли Вера выкупила у Коноваловых за бесценок еще в конце девяностых, когда отец Элеоноры спешно распродавал имущество перед переездом в столицу.
— Мама, ты серьезно думаешь, что там что-то осталось? — Катя поежилась от ночной прохлады. — Столько лет прошло, мы там сто раз убирались.
— Мы убирали сверху, дочка, — Вера зажгла мощный фонарь. — А я всё вспоминаю, как Коновалов-старший перед самым отъездом тут крутился. Нервный был, всё на пол смотрел. Я тогда думала — крыс боится. А теперь, после слов таксиста, всё в кучу сложилось.
Дверь сарая скрипнула, сопротивляясь. Внутри пахло сухой травой и старым деревом. Вера прошла в самый угол, где стояли пустые ведра. Она отодвинула их и начала простукивать половицы каблуком сапога.
— Здесь, — выдохнула она, когда звук стал глухим и пустым. — Катя, ломик в предбаннике, неси скорее.
Через десять минут сопротивляющаяся древесина сдалась. Под досками, в неглубокой яме, засыпанной опилками, показался край металлического ящика. Это был не «сундук» в сказочном понимании, а тяжелый сейф-переноска, какими пользовались инкассаторы и бухгалтеры в советские времена.
Когда Вера с трудом вытащила ящик на свет и сбила старый замок, Катя ахнула. Внутри, в истлевших полиэтиленовых пакетах, лежали не только пачки старых купюр, которые давно вышли из обращения и превратились в обычную бумагу. Там были украшения. Золотые кольца, тяжелые серьги с рубинами, массивные цепочки — то самое золото, которое люди сдавали под залог в сельпо в голодные годы, надеясь выкупить обратно.
Но самым страшным было не золото. На дне лежал обрывок тетрадного листа, исписанный размашистым, прыгающим почерком Андрея Коновалова.
«Лялька, если ты это читаешь, значит, я не успел. Золото не трогай, пока всё не утихнет. Бухгалтершу жалко, конечно, но сама виновата — нечего было ключи на столе оставлять. Ты в Москве устройся, а я подтянусь. Это твой приданый капитал. Живи и не оглядывайся».
Вера Павловна почувствовала, как к горлу подкатил ком.
— Вот оно, — прошептала она. — «Приданый капитал». Цена жизни моей матери.
— Мам, это же... это же улика? — Катя смотрела на золото с отвращением. — Мы должны отдать это в полицию?
— Теперь — да, — твердо ответила Вера. — Срока давности по таким делам, может, и нет, но честное имя мамы я восстановлю. Теперь никто не скажет, что она воровкой была. А Элеонора... она всё это время знала. Знала, что здесь лежит «заначка» на черный день, и боялась, что я её найду.
В это время в больнице Элеонора открыла глаза. Увидев сына, она попыталась принять привычный величественный вид, но силы покинули её.
— Артем... — прохрипела она. — Нам надо уезжать. Эта женщина... она сумасшедшая. Она хочет нас разорить. Она всё выдумывает!
— Хватит, мама, — Артем смотрел на неё с бесконечной грустью. — Вера Павловна ничего не выдумывает. Она нашла сейф. В сарае.
Элеонора дернулась, словно от удара током. Прибор, измеряющий давление, тревожно запищал.
— Какой сейф? О чем ты?
— Тот самый, про который ты кричала в бреду. С запиской твоего отца. С золотом, которое вы украли у людей, — Артем встал со стула. — Знаешь, что самое смешное? Ты приехала сюда, чтобы унизить их за «простоту». Ты отодвинула тарелку с едой, назвав её едой для работяг. Но те, кого ты презираешь, оказались в тысячу раз чище и благороднее тебя. Они работали, чтобы заработать на хлеб, а ты... ты просто строила замок на чужих слезах.
— Я делала это для тебя! — выкрикнула Элеонора, и в её глазах на миг промелькнула та самая жадная Лялька Коновалова. — Чтобы ты учился в Лондоне, чтобы у тебя были лучшие машины, чтобы ты не гнил в этой дыре!
— Ты делала это для своего самолюбия, — отрезал сын. — И цена оказалась слишком высокой.
Утром Вера Павловна пришла в больницу. Она вошла в палату, когда Артем вышел за кофе. Две женщины снова остались наедине. Элеонора сжалась в комок, ожидая торжества врага, насмешек или угроз.
Но Вера просто поставила на тумбочку термос.
— Бульон куриный. Не жирный, как ты любишь. Тебе сейчас силы нужны, чтобы со следователем разговаривать.
— Ты ненавидишь меня, — констатировала Элеонора, не глядя на неё.
— Ненавидеть — это слишком много чести для тебя, Ляля, — спокойно ответила Вера. — Я тебя жалею. Ты тридцать лет прожила в страхе, прячась за дорогими шмотками и масками. Ты даже сына своего любить не научилась, всё пыталась из него «проект» сделать. Золото я сдала. Записку тоже.
Элеонора закрыла лицо руками.
— Моя жизнь кончена. Москва, репутация... всё пойдет прахом.
— Жизнь не кончена, — Вера подошла к окну и отдернула штору, впуская в палату яркое утреннее солнце. — Она просто наконец-то стала настоящей. Без вранья. А вот что ты будешь делать с этой правдой — решать тебе. Можешь дальше ядом плеваться, а можешь попробовать человеком стать. Хотя бы ради сына.
Элеонора молчала. Впервые в жизни ей нечего было ответить «простой деревенской женщине». В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Артем вместе с Катей.
— Мама, — сказал Артем, — мы с Катей решили. Свадьба будет здесь, в Зареченске. Скромная. И на столе будут те самые котлеты. Если ты захочешь прийти... по-настоящему, без масок... мы будем ждать.
Элеонора посмотрела на них. На их переплетенные пальцы, на свет в глазах. И что-то внутри этой ледяной женщины, выросшей на ворованном золоте, наконец-то треснуло.
Следователь районного отдела, капитан юстиции Соколов, листал пожелтевшие страницы старого дела. На его столе лежал тот самый металлический ящик, который тридцать лет пролежал в сырой земле. Золото, тускло мерцавшее под лампами, казалось свидетелем из другого измерения.
— Значит так, Элеонора Андреевна, — Соколов поднял глаза на женщину, сидевшую напротив него. — Срок давности по краже в крупных размерах и мошенничеству формально истек. Но тут другое дело. Ваша мать и отец проходили по документам как потерпевшие от действий бухгалтера. Теперь, когда у нас есть чистосердечное признание вашего отца в записке и ваши показания, мы можем официально реабилитировать Клавдию Ивановну — маму Веры Павловны. Посмертно.
Элеонора кивнула. Она выглядела тенью самой себя. После недели в больнице она похудела, осунулась, но в её взгляде появилось что-то новое — тяжелое, но живое.
— Мне не нужны деньги, — тихо сказала она. — Всё имущество, которое осталось от отца, я перевела в благотворительный фонд города Зареченска. На восстановление того самого магазина. Пусть там сделают социальную столовую или пекарню. Мне... мне просто нужно, чтобы это закончилось.
Зареченск гудел. Слухи в маленьком городке распространяются быстрее лесного пожара. История о «столичной штучке», оказавшейся дочерью вороватого завмага, и о благородной Вере Павловне, восстановившей справедливость, стала главной темой в каждой очереди и на каждой лавочке.
Но в доме Веры было не до сплетен. До свадьбы Кати и Артема оставалось два дня.
— Мам, может, всё-таки закажем кейтеринг из области? — Катя с сомнением смотрела на огромную гору продуктов на кухонном столе. — Ты же опять спать не будешь.
— Какой еще кейтеринг? — Вера Павловна решительно завязала фартук. — Чтобы люди ели замороженные тарталетки? Нет уж. Свадьба — это когда стол ломится, и когда в каждом кусочке душа. Артем просил котлеты? Будут котлеты. Но на этот раз — особенные.
Артем, который последние дни практически не вылезал из сада, помогая чинить забор и красить беседку, зашел в кухню. Он выглядел счастливым. Избавившись от необходимости соответствовать материнским ожиданиям, он словно расправил плечи.
— Вера Павловна, — он замялся. — Я сегодня был у мамы. Она живет в местной гостинице... ну, той, что у вокзала. Она очень изменилась. Почти не выходит, читает книги. Я спросил её про свадьбу.
Вера Павловна замерла с ножом в руках.
— И что она?
— Она сказала, что не имеет права омрачать наш праздник своим присутствием. Боится, что люди будут тыкать пальцами. Но я видел, как ей хочется... просто быть рядом.
Вера Павловна вздохнула, вытерла руки о полотенце и посмотрела на Катю. Дочь кивнула, читая мысли матери.
— Тёма, скажи ей... пусть приходит за три часа до начала. Помогать будет. У нас тут триста голубцов не кручены, а у неё, я помню, руки ловкие были в детстве. Если хочет искупить — пусть начинает с кухни.
Утро свадьбы выдалось солнечным и тихим. В саду под яблонями накрыли длинные столы, покрытые белоснежными скатертями с кружевом ручной работы. Зареченск умел праздновать — соседи принесли свои лучшие соленья, кто-то притащил домашнюю наливку, кто-то — охапки садовых пионов.
Элеонора пришла ровно в восемь утра. Без бриллиантов, в простом льняном платье кофейного цвета, с волосами, собранными в скромный узел. Она молча вошла в кухню, где Вера уже вовсю командовала парадом.
— Пришла? — Вера кивнула на гору фарша. — Мой руки. Лук нужно резать мелко-мелко, чтобы сок дал, но на зубах не скрипел. Помнишь, как нас в школе учили на уроках труда?
Элеонора молча взяла нож. Первые десять минут они работали в тишине. Только стук ножа о доску нарушал покой. А потом Элеонора всхлипнула. Один раз, другой, и вот уже слезы градом покатились по щекам, капая прямо на злосчастный лук.
— Ну-ну, — Вера Павловна подошла сзади и положила руку ей на плечо. — Хватит сырость разводить. Лук и так сочный.
— Прости меня, Вера, — прошептала Элеонора, не поднимая головы. — Не за золото даже... А за то, что я тебя и твою мать «простыми» называла, будто это грязь. А сама... сама внутри гнилая была. Я ведь всю жизнь этого дня боялась. Думала, если правда вскроется, мир рухнет. А он не рухнул. Он просто стал настоящим.
— Бог простит, — строго, но с теплотой ответила Вера. — И мама моя, я думаю, на том свете зла не держит. Она доброй была. Главное, что ты Артему жизнь не сломала. Он хороший парень. Весь в отца пошел.
Свадьба была шумной, веселой и какой-то удивительно родной. Когда Артем и Катя обменивались кольцами под старой яблоней, плакали все — и тетя Зина из третьего подъезда, и суровый капитан Соколов, приглашенный как «свой человек».
Но кульминацией стал ужин. Когда на столы вынесли те самые легендарные котлеты — пышущие жаром, ароматные, с хрустящей корочкой — наступила тишина.
Вера Павловна встала, подняв бокал.
— Дорогие гости! Сегодня у нас праздник не только любви, но и правды. Мы все знаем, что жизнь — штука сложная. Бывают в ней и горькие травы, и острые специи. Но если в доме есть честность и доброе сердце, любая еда станет целебной. Элеонора Андреевна, — она посмотрела на сватью, — первый тост — вам.
Элеонора медленно поднялась. Она видела сотни лиц — людей, которых она презирала, людей, чьи семьи пострадали от жадности её отца. Она взяла вилку, отломила кусочек котлеты из своей тарелки и медленно, с достоинством, съела его.
— Очень вкусно, — сказала она, и её голос не дрогнул. — Это еда для людей, которые знают цену труду и совести. Я долго шла к этому вкусу. И я счастлива, что мой сын теперь дома. Горько!
— Горько! — подхватил весь сад.
Прошел год. В центре Зареченска открылась небольшая кулинария «У Клавдии». Там всегда пахло свежим хлебом и домашними котлетами. Управляющей там работала тихая женщина, которую местные называли просто Андреевной. Она больше не носила Hermès, зато знала по именам всех пенсионеров в округе и всегда откладывала им свежую выпечку бесплатно.
Вера Павловна часто заходила к ней на чай. Они сидели в уютном уголке, смотрели в окно на пробегающих мимо внуков — маленькую Верочку и Тёму-младшего — и улыбались.
А те самые котлеты... они стали легендой. Говорили, что если съесть хотя бы одну, то на душе становится легче, а все тайны кажутся не такими уж страшными. Ведь в конце концов, неважно, в каком городе ты живешь и сколько нулей на твоем счету. Важно лишь то, можешь ли ты честно смотреть в глаза тем, кто сидит с тобой за одним столом.
