Загородный дом утопал в ароматах запеченной утки с яблоками и дорогого парфюма. Мать, Тамара Петровна, всегда умела пустить пыль в глаза. Сегодня повод был более чем весомый — её шестидесятилетие. Гости, дальние родственники и старые подруги в накрахмаленных блузках, восхищенно цокали языками, разглядывая новую хрустальную люстру и стол, ломившийся от деликатесов.
Анна сидела с краю, стараясь быть незаметной. В свои тридцать два она привыкла быть «фоновым шумом» в этой семье. Её старший брат, Игорь, сидел во главе стола, по правую руку от именинницы. Он громко смеялся, подливая себе коньяк, и рассказывал о своих «невероятных успехах» в бизнесе, который, по правде говоря, существовал только в его воображении и маминых рассказах.
— Игорек, дорогой, — пропела Тамара Петровна, приподнимаясь со своего места. — Тебе нужно больше сил, ты ведь у нас опора, кормилец.
Она взяла блюдо с центральной уткой — золотистой, сочной, истекающей жиром. Ловким движением она отрезала самые нежные куски грудки и положила их в тарелку сына. Следом за ними отправились лучшие части для детей Игоря — двух избалованных близнецов, которые уже успели размазать соус по дорогой скатерти.
— Кушайте, мои золотые, — ворковала мать. — Растите крепкими на радость бабушке.
Наконец очередь дошла до Анны. Тамара Петровна взглянула на дочь, и выражение её лица мгновенно сменилось с елейного на брезгливо-покровительственное. Она подцепила вилкой обглоданный остов птицы, на котором сиротливо висели лоскутки кожи, и плеснула в тарелку Анны две ложки слипшегося риса.
— А тебе, Анечка, хватит и этого, — громко, так, чтобы слышали все гости, произнесла мать. — Ты и так в последнее время расплылась, в дверной проем скоро не войдешь. Тебе полезно разгрузиться. В твоем возрасте лишний вес — это приговор.
За столом воцарилась неловкая тишина. Кто-то из тетушек сочувственно вздохнул, кто-то спрятал ухмылку за бокалом вина. Игорь даже не поднял глаз от своей тарелки, уплетая мясо за обе щеки.
Анна посмотрела на свою тарелку. На кости, покрытые серым налетом жира, на комки холодного риса. В её голове что-то щелкнуло. Это не была резкая боль, скорее — странное, ледяное спокойствие. Годы унижений, годы молчаливого спонсирования этого «театра абсурда», годы жизни в тени «успешного» брата сложились в одну точку.
Она медленно встала. Стул негромко скрипнул по паркету.
— Ты что-то хочешь сказать, дорогая? — Тамара Петровна приподняла бровь. — Если хочешь добавки, то даже не надейся. Нужно иметь силу воли.
Анна молча взяла свою тарелку. Она не плакала, хотя внутри всё дрожало от праведного гнева. Она подошла к мусорному ведру, стоявшему в углу просторной кухни-гостиной, и на глазах у онемевших гостей с глухим стуком вывалила туда всё содержимое.
— Ты права, мама, — спокойно сказала Анна, возвращаясь к столу. — Это действительно вредно. Яды вообще плохо усваиваются, особенно когда их подают под соусом материнской любви.
Она взяла свой бокал, в котором искрилось дорогое шампанское — то самое, которое она сама купила три дня назад в элитном бутике.
— Раз уж мы заговорили о полезном и вредном, — Анна обвела взглядом присутствующих, — я бы хотела произнести тост. За честность.
Тамара Петровна заерзала на стуле, почувствовав неладное.
— Аня, сядь, не позорься. Видимо, вино в голову ударило...
— О нет, мама, я никогда не была трезвее, чем сейчас, — Анна улыбнулась, но эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Вы все сегодня хвалите этот дом, этот стол, эти подарки. Вы слушаете истории Игоря о его «миллионных сделках». Но давайте внесем ясность в бухгалтерскую отчетность нашей семьи.
Она повернулась к гостям:
— Знаете ли вы, что этот «банкет в честь королевы» оплачен с моей кредитной карты? Что икра, которую вы сейчас едите, куплена на мои премиальные за проект, над которым я работала ночами полгода?
— Замолчи! — прошипел Игорь, багровея.
— Не перебивай сестру, Игорек, это невежливо, — Анна посмотрела на брата с ледяным презрением. — Кстати, как поживает твой автокредит? Ах да, я забыла, он не «твой». Его гашу я уже третий год, потому что мама со слезами на глазах умоляла меня «спасти братика от коллекторов». И этот дом... мама, ты ведь не сказала гостям, что он заложен? И что если бы не мои ежемесячные переводы, которые ты называешь «просто помощью по хозяйству», ты бы уже давно принимала гостей в однокомнатной хрущевке на окраине.
В зале стало так тихо, что было слышно, как тикают настенные часы. Лицо Тамары Петровны пошло пятнами — от мертвенно-бледного до багрового.
— Ты... ты неблагодарная дрянь! — выдохнула мать. — Я тебя вырастила!
— Ты вырастила кошелек, мама. Но кошелек сегодня закрывается. Навсегда.
Анна допила шампанское одним глотком и поставила бокал на стол. Звук удара стекла о дерево прозвучал как выстрел.
— Приятного аппетита всем. Надеюсь, кости вам придутся по вкусу. Они — единственное, что в этом доме настоящее.
Анна развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Она знала, что за этой дверью начинается её настоящая жизнь, в которой больше не будет места для «лучших кусков» для других и «объедков» для неё самой.
Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощечина, но Анна лишь глубже вдохнула его, чувствуя, как легкие впервые за долгое время расправляются полностью. Она не бежала к машине. Она шла медленно, отчетливо чеканя шаг по гравию дорожки, которую сама же оплачивала прошлым летом. Сзади, в ярко освещенных окнах дома, застыл нелепый стоп-кадр: силуэты гостей, замершие в немых позах, и массивная фигура матери, бессильно опустившаяся на стул.
Анна села в свой автомобиль, захлопнула дверь, и тишина салона обняла её. В этот момент её накрыло. Руки задрожали, а к горлу подкатил комок. Это не была жалость к ним — это был ужас от осознания того, сколько лет она позволила превращать себя в удобный банкомат с функцией бессловесной прислуги.
Телефон на соседнем сиденье ожил. Экран вспыхнул именем: «Мама». Затем — «Игорь». Потом снова «Мама». Анна смотрела на пульсирующий свет, пока он не погас, а затем решительным движением перевела аппарат в режим «Не беспокоить».
— Хватит, — прошептала она темноте. — Спектакль окончен.
Анна проснулась в своей городской квартире. Здесь всё было иначе: минимализм, много света, никакой тяжелой «купеческой» мебели, которую так обожала Тамара Петровна. Обычно утро субботы начиналось со звонка матери, которая диктовала список покупок или напоминала, что у Игоря «временные трудности» и нужно перехватить пару десятков тысяч до зарплаты.
Сегодня была тишина. Но эта тишина была обманчивой.
К полудню Анна заварила крепкий кофе и открыла ноутбук. Первым делом она зашла в банковское приложение. Список автоплатежей и регулярных переводов выглядел как длинный приговор её собственной глупости.
- Перевод: Тамара П. (На содержание дома) — 45 000 руб.
- Платеж по кредиту: (Автокредит Игорь) — 28 400 руб.
- Оплата ЖКХ: (Дача) — 12 000 руб.
Она методично, один за другим, нажимала кнопку «Отменить». С каждым кликом внутри росло чувство пугающей свободы. Последним был перевод на обучение племянников в частной гимназии. Палец на секунду завис над кнопкой. «Они ведь дети», — прошептал внутренний голос, так похожий на голос матери. «У них есть отец-бизнесмен», — ответила Анна самой себе и нажала «Удалить».
В дверь позвонили. Громко, настойчиво, серией коротких раздраженных ударов. Анна знала этот почерк.
На пороге стоял Игорь. Без своего обычного самодовольного лоска, в мятой рубашке, в которой он был вчера, и с красными от бессонницы глазами.
— Ты с ума сошла? — вместо приветствия выкрикнул он, пытаясь протиснуться в квартиру. — Ты что устроила? У матери давление под двести, скорую вызывали!
— Здравствуй, Игорь, — Анна преградила ему путь, не давая зайти дальше прихожей. — Давление — это серьезно. Надеюсь, врачи посоветовали ей меньше нервничать и больше рассчитывать на собственные доходы?
— Ты... ты хоть понимаешь, как ты нас опозорила перед всеми? Тетя Люся и дядя Ваня до сих пор в шоке! Мать всю ночь проплакала. Она вложила в тебя душу, а ты вылила на неё грязь из-за куска утки!
— Дело не в утке, и ты это прекрасно знаешь, — спокойно ответила Анна. — Дело в том, что утка была последней каплей. Я закрыла все счета, Игорь. И твой автокредит тоже больше не моя забота.
Лицо брата вытянулось. Гнев сменился паникой.
— В смысле — закрыла? Ань, ты чего? У меня сейчас сделка горит, мне нельзя в просрочку выходить, у меня машину заберут! Ты же сестра, ты должна понимать...
— Кому я должна? — Анна сделала шаг вперед, вынуждая брата отступить к двери. — Маме, которая считает меня «толстой прислугой»? Тебе, который за пять лет ни разу не спросил, как у меня дела, если тебе не нужны были деньги? Хватит. Иди работай, Игорь. Попробуй это, говорят, помогает от финансовых дыр.
Она закрыла дверь прямо перед его носом. Через минуту из-за двери послышался приглушенный поток ругательств, а затем звук удара по косяку. Игорь ушел.
Вечером Анна решилась на то, чего избегала годами. Она поехала в старый район города, к своей бабушке по отцовской линии, Марии Владимировне. Тамара Петровна запрещала Анне общаться с ней после развода с отцом, называя ту «старой интриганкой».
Мария Владимировна, сухая, прямая как стрела женщина с острым взглядом, встретила внучку так, будто та уходила всего час назад.
— Решилась-таки? — спросила она, разливая чай в тонкие фарфоровые чашки.
— Ты знала? — Анна опустила голову.
— Я знала Тамару. Она всегда была женщиной, которая строит фасады. Ей не нужны были дети, ей нужны были декорации для её личного триумфа. Игорь стал «наследником престола», а ты — фундаментом, который этот престол держит. А фундамент не должен быть красивым, он должен быть крепким и невидимым.
— Она вчера сказала, что я толстая. Перед всеми, — Анна горько усмехнулась. — Будто это единственное, что во мне можно заметить.
Бабушка внимательно посмотрела на внучку.
— Ты не толстая, Анечка. Ты просто несешь на себе слишком много чужого груза. Когда сбросишь — сама увидишь, как расправятся плечи. Но помни: они так просто не отпустят. Такие, как твоя мать, не прощают разоблачений. Они не станут просить прощения. Они будут нападать.
Слова бабушки оказались пророческими. Ближе к полуночи в общем чате родственников, где состояло человек тридцать, появилось сообщение от Тамары Петровны. Это был длинный, слезливый текст о «черной неблагодарности», о «дочери, которая хочет отобрать у матери последнее» и о том, что Анна якобы украла семейные сбережения, чтобы оплатить свою «шикарную жизнь».
К сообщению была прикреплена фотография Анны десятилетней давности — крайне неудачный снимок, где она, заплаканная и нескладная, стоит на заднем плане чьего-то праздника.
Под постом мгновенно посыпались комментарии сочувствующих тетушек:
«Ох, Тамарочка, держись! Какое горе в семье...»
«Анечка, как тебе не стыдно? Мать — это святое!»
«Деньги совсем девку испортили, родную кровь не жалеет...»
Анна читала это, и вместо боли чувствовала... смех. Истерический, освобождающий смех. Она поняла, что их мнение больше не имеет над ней власти. Она вышла из чата и заблокировала всех, чьи имена вызывали у неё хотя бы малейшее чувство вины.
Однако был один нюанс, о котором Тамара Петровна забыла в своем праведном гневе.
Дом, в котором проходило торжество, юридически принадлежал не матери. И даже не Игорю.
Несколько лет назад, когда Тамара Петровна влезла в очередную авантюру с «инвестициями», Анна выкупила её долги, оформив дарственную на дом на свое имя. Мать тогда так рыдала и благодарила, что Анна пообещала: «Живи здесь сколько хочешь, я никогда тебя не выгоню».
Но «никогда» — это очень долгое время. Особенно когда тебя выставляют воровкой и чудовищем перед всей родней.
Анна достала из папки документы на недвижимость. На титульном листе значилось её имя. В голове созрел план, который был далек от мелодраматического всепрощения.
— Раз я «толстая и вредная», — прошептала Анна, глядя на документы, — значит, пришло время для серьезной диеты. Для всех вас.
Она набрала номер знакомого риелтора.
— Алё, Максим? Помнишь, ты говорил, что на тот участок в пригороде есть покупатель? Да, тот самый дом. Я готова обсуждать сделку. Срочно. С одним условием — выселение жильцов в течение двух недель.
Анна знала, что это жестоко. Знала, что завтра её объявят врагом народа номер один. Но она также знала, что если не обрубит эти нити сейчас, они задушат её окончательно.
Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина с уставшими, но горящими глазами. Она не была толстой. Она была сильной. И эта сила пугала её саму, но и пьянила сильнее, чем вчерашнее шампанское.
Впереди был понедельник. Рабочий день, юридические консультации и начало большой войны, в которой она больше не собиралась проигрывать.
Понедельник начался не с кофе, а с тишины, которая звенела в ушах. Анна сидела в своем офисе на восемнадцатом этаже бизнес-центра, глядя на панораму города. Телефон, который она включила лишь утром, разрывался от уведомлений. Но теперь это были не только проклятия.
Среди шквала сообщений от родственников затесалось одно от бухгалтера фирмы Игоря.
«Анна Сергеевна, доброе утро. Платеж за аренду склада не прошел. Игорь Сергеевич сказал, что вы в курсе. Нам отключат свет через три часа».
Анна удалила сообщение. Она больше не была «в курсе». Она была вне игры.
Во вторник Анна приехала к дому матери. Она не хотела скандала, она хотела ясности. Но стоило ей заглушить мотор, как входная дверь распахнулась. Тамара Петровна, облаченная в свой лучший шелковый халат — подарок Анны на прошлый Новый год — вышла на крыльцо. Её лицо было застывшей маской скорби, предназначенной для невидимых зрителей.
— Явилась? — голос матери был низким, полным трагизма. — Пришла посмотреть, как догорает сердце матери, которую ты растоптала перед всеми?
— Здравствуй, мама. Я пришла поговорить о доме, — Анна прошла мимо неё в гостиную.
Внутри всё напоминало о недавнем празднике: в вазах стояли увядающие цветы, на столе — недоеденная коробка конфет. Игорь сидел на диване, обложившись бумагами. Увидев сестру, он вскочил.
— Аня, ты что творишь? — он подлетел к ней, размахивая каким-то уведомлением. — Мне банк звонил! Они говорят, что если до завтра не будет взноса по автокредиту, машину заберут прямо с парковки. У меня встреча с инвесторами! Как я туда поеду? На такси, как нищеброд?
— Именно так, Игорь. Или на метро, там очень удобно, — Анна присела на край кресла. — Я пришла сказать, что выставила этот дом на продажу.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник. Тамара Петровна медленно опустилась на стул, картинно схватившись за сердце.
— Ты не имеешь права... — прошептала она. — Это мой дом. Ты обещала...
— Юридически, мама, это мой дом. Я купила его пять лет назад, когда ты заложила его ради очередного «бизнеса» Игоря, который прогорел через два месяца. Я обещала, что ты будешь здесь жить, пока ведешь себя как мать. Но когда ты выставляешь меня воровкой и унижаешь за моим же столом... условия договора меняются.
— Мы семья! — выкрикнул Игорь. — Ты не можешь выкинуть мать на улицу!
— Я не выкидываю её на улицу. У мамы есть двухкомнатная квартира, которую она сдает, а деньги забирает себе. Она переедет туда. А ты, Игорь, взрослый мужчина. У тебя же «миллионные сделки»? Вот и сними себе жилье. Или переезжай к маме, в детскую комнату.
Тамара Петровна вдруг перестала играть роль умирающей лебеди. Она выпрямилась, и в её глазах вспыхнула холодная ярость.
— Ты думаешь, ты самая умная? — прошипела она. — Ты — ничто без нас. Ты всю жизнь была серой мышью, которую я заставляла учиться, работать, пробиваться. Всё, что у тебя есть — это моя заслуга! Я лепила из тебя человека, а получила гадюку.
— Ты лепила из меня ресурс, мама. Удобный инструмент. Ты даже мою внешность использовала как повод для манипуляций. «Ешь меньше, ты и так толстая», «не носи это, ты выглядишь нелепо». Ты вбивала мне комплексы, чтобы я не смела поднять голову и увидеть, что ты просто паразит на моей жизни.
Игорь, поняв, что криками сестру не пронять, сменил тактику. Он подошел ближе, пытаясь придать лицу сочувственное выражение.
— Ань, ну давай честно. Тебе просто обидно за тот вечер. Мы перегнули палку, признаю. Мама погорячилась. Но продавать дом — это слишком. Давай мы... ну, извинимся? Хочешь, я пост в соцсетях напишу, что ты всё оплатила?
Анна посмотрела на брата с искренним любопытством.
— Игорь, ты действительно думаешь, что цена моего прощения — пост в соцсетях?
— А чего ты хочешь? — буркнул он.
— Я хочу вернуть себе себя. И деньги. За последние три года я потратила на вашу «красивую жизнь» около восьми миллионов рублей. Я не требую их назад — считайте это платой за мое окончательное освобождение. Но дом будет продан. Покупатель уже внес залог.
Тамара Петровна вскочила.
— Я подам в суд! Я докажу, что ты заставила меня подписать дарственную обманом! Я найму лучших адвокатов!
— На какие деньги, мама? — тихо спросила Анна. — Мои счета для тебя закрыты. А адвокаты не работают «за спасибо» и не едят обглоданные утиные кости.
Мать замахнулась, чтобы дать Анне пощечину, но та перехватила её руку. Хватка у Анны была крепкой — годы йоги и работы над собой дали о себе знать.
— Больше никогда, — холодно произнесла Анна, глядя матери прямо в глаза. — Никогда не смей поднимать на меня руку. И голос.
Она отпустила запястье матери и направилась к выходу.
— У вас есть две недели, чтобы собрать вещи. Все счета, которые придут после четырнадцатого числа, я перенаправлю на ваш адрес.
Вернувшись в город, Анна почувствовала странную опустошенность. Победа не принесла эйфории. Было ощущение, что она только что провела сложную хирургическую операцию — опухоль удалена, но шрам будет ныть долго.
Вечером ей позвонила Марина, её единственная подруга, которая была на том злополучном празднике.
— Анька, ты герой, — выдохнула Марина в трубку. — Твои родственники обрывают мне телефон. Тетя Люся звонила, спрашивала, не сошла ли ты с ума. Говорит, что Тамара Петровна в предынфарктном состоянии.
— Она в предынфарктном состоянии каждый раз, когда ей отказывают в покупке новой шубы, — ответила Анна. — Марина, ты видела, что они пишут в группе?
— О, там сейчас стадия «торговли». Игорь пытается выставить тебя жертвой секты или неудачной любви, мол, «нашу девочку кто-то настроил против нас». Никто не хочет верить, что у «серой мышки» выросли зубы.
— Пусть верят во что хотят. Главное — я начала видеть реальность. Знаешь, что самое странное? Я сегодня зашла в кафе и заказала самый большой кусок шоколадного торта. И съела его. Без чувства вины. Без голоса мамы в голове. И знаешь что?
— Что?
— Он был божественным.
Анна положила трубку и подошла к окну. Внизу текла жизнь — тысячи огней, тысячи судеб. Где-то там был покупатель её дома, где-то там была её новая жизнь. Но оставался один незакрытый вопрос.
Отец.
Тот самый человек, о котором в доме Тамары Петровны было запрещено говорить. Тот, кого мать выставила «неудачником и предателем». Анна нашла в старой записной книжке бабушки номер телефона.
Она знала, что правда о её семье еще не раскрыта до конца. Если мать так яростно скрывала его все эти годы, значит, там была тайна, способная разрушить последний бастион величия Тамары Петровны.
Палец Анны замер над кнопкой вызова.
— Алло? — ответил мужской голос на другом конце. Голос был усталым, но удивительно похожим на её собственный.
— Папа? Это Анна.
Голос отца в трубке стал тем самым ключом, который отпер последнюю запертую дверь в душе Анны. Встреча была назначена в небольшом сквере через два дня. Анна ожидала увидеть опустившегося человека, «неудачника», каким его годами описывала мать. Но к ней навстречу шел подтянутый седой мужчина в простом, но качественном пальто. В его глазах не было ни капли той жадности или истерии, которыми дышала Тамара Петровна.
— Ты так похожа на мою мать, — тихо сказал Сергей, глядя на Анну. — Тот же взгляд. Прямой и честный.
Разговор длился три часа. Правда оказалась горькой, как полынь. Отец не уходил из семьи по своей воле. Выяснилось, что двадцать лет назад Тамара Петровна поставила его перед выбором: либо он переписывает на неё свою долю в семейном бизнесе, либо она делает всё, чтобы он никогда не увидел детей. Она разыграла целый спектакль с фальшивыми обвинениями, настроила против него органы опеки и, в конечном итоге, буквально выдавила его из города, запретив Анне и Игорю даже упоминать его имя.
— Я пытался бороться, Аня. Но твоя мать... она умеет убеждать людей в своей святости. Я уехал, чтобы не превращать твое детство в бесконечную войну в судах. Я открыл небольшое мебельное производство в соседней области. Всё это время я следил за тобой. Знал, что ты растешь умницей. Но я не смел вмешаться, пока ты сама не сделаешь шаг.
— Она всё это время жила на твои алименты, которые называла «пособием от государства»? — спросила Анна, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.
— И на них тоже. Но главное — она лишила тебя выбора.
Через неделю наступил день «Х». Срок, данный Анной на выселение, истек. Она приехала к дому с фургоном для перевозки вещей и двумя крепкими парнями из охранного агентства — не для агрессии, а для того, чтобы просто иметь возможность зайти в собственное здание.
Картина, представшая её взору, была достойна финала трагикомедии. Тамара Петровна сидела в центре гостиной на единственном не упакованном диване, окруженная коробками. Игорь в углу яростно спорил с кем-то по телефону, судя по обрывкам фраз — пытался договориться об отсрочке по очередному займу.
— Ты пришла насладиться моим позором? — патетично воскликнула мать, завидев дочь. — Смотрите, люди добрые! Родная дочь выставляет мать-старуху на мороз!
— Мама, сейчас сентябрь, на улице плюс двадцать, — сухо прервала её Анна. — И твоя квартира полностью готова к переезду. Я даже оплатила клининг, чтобы ты не утруждалась.
— Мне не нужны твои подачки! — выкрикнула Тамара, но тут же осеклась, заметив в руках Анны старую папку.
— Здесь документы, мама. Письма отца, которые ты перехватывала. Чеки об оплате, которые он присылал годами. И копия судебного решения двадцатилетней давности, которое ты так тщательно прятала.
Лицо Тамары Петровны в мгновение ока потеряло всякую величественность. Оно стало серым и сморщенным.
— Игорь! — позвала она сына, ища поддержки.
Но Игорь даже не обернулся. Он паковал свою приставку и дорогие часы.
— Знаешь что, мам? — бросил он, не глядя на неё. — Аня права. Ты всю жизнь врала. И мне врала, что я гений бизнеса, лишь бы я был при тебе и ненавидел отца. А теперь у меня из-за твоих амбиций ни денег, ни машины, ни жилья. Сама разбирайся.
Это был сокрушительный удар. Сын, в которого она вложила всю свою искаженную любовь, предавал её первым, как только источник ресурсов иссяк.
Продажа дома прошла на удивление быстро. Когда Анна подписала последние бумаги в кабинете нотариуса и получила подтверждение о зачислении средств, она почувствовала не тяжесть, а необычайную легкость.
Первым делом она полностью закрыла свои кредиты, которые набрала, чтобы покрывать капризы семьи. Оставшейся суммы хватило на то, о чем она мечтала последние десять лет — на открытие собственной небольшой студии ландшафтного дизайна.
Прошло полгода.
Анна стояла на террасе своего нового офиса — небольшого, но уютного помещения с огромными окнами. Она похудела, но не от диет, которые навязывала мать, а от того, что из её жизни исчез кортизоловый стресс. Её кожа сияла, а в движениях появилась уверенность женщины, которая сама распоряжается своей судьбой.
Телефон звякнул. Сообщение от Игоря:
«Ань, привет. Слышал, у тебя дела в гору идут. Слушай, тут такое дело... у детей зубы надо лечить, а клиника частная, суммы неподъемные. Займешь до конца месяца? Отдам с процентами, честно».
Анна посмотрела на экран. Раньше она бы уже набирала номер банка. Теперь она просто заблокировала контакт. Она знала, что у детей есть мать и отец, и если им нужно — они найдут способ заработать, как это делала она все эти годы.
Следом пришло письмо на электронную почту от Тамары Петровны. Это было длинное послание, полное жалоб на «холодную квартиру» и «равнодушных соседей». В конце была приписка: «Я тебя прощаю, Аня. Приезжай в субботу, я испеку пирог. Только купи по дороге икры и хорошего масла, у меня пенсия закончилась».
Анна удалила письмо, не дочитав до конца. «Прощение» матери стоило ровно столько же, сколько её «любовь» — цену банки икры.
Вечером Анна ужинала в ресторане с отцом. Они обсуждали совместный проект: Сергей делал авторскую мебель из дерева, а Анна интегрировала её в свои ландшафтные решения. Это был союз двух творческих людей, основанный на уважении, а не на эксплуатации.
Официант принес десерт — нежное суфле.
— Ты знаешь, папа, — сказала Анна, беря ложечку. — Самое сложное было не деньги перестать давать. Самое сложное было перестать чувствовать себя виноватой за то, что я счастлива.
— Это главный урок, дочка, — улыбнулся Сергей. — Мы не обязаны спасать тех, кто не хочет бросать весла, а хочет только ехать на чужой спине.
Когда они вышли из ресторана, начался теплый весенний дождь. Анна не стала раскрывать зонт. Она шла по городу, подставляя лицо каплям, и чувствовала, как с каждой секундой прошлое окончательно смывается в сточные канавы истории.
Она больше не была «толстой дочерью», «удобным кошельком» или «серой мышью». Она была Анной. Женщиной, которая сама выбирает, какой кусок жизни ей полагается.
И теперь она выбирала только самое лучшее. Не по праву эгоизма, а по праву человека, который наконец-то научился любить себя не меньше, чем других.
