Каждое утро картина повторялась с точностью часового механизма. Семь ноль-ноль. Проходная гудит, как улей. Народ валом валит через турникет, а рядом сидит наш Степан Петрович Корольков, табельщик с тридцатилетним стажем. Очки на носу, газетка рядом, термос с чаем под столом.
«Петров!» – выкрикивает он, и Петров быстренько подбегает, расписывается в журнале. «Семь ноль-две, Петров. Опять опоздал». Петров морщится, но что поделаешь. Две минуты опоздания, а запись уже стоит. А в конце месяца эти две минуты могут превратиться в полчаса прогула, если Степан Петрович решит округлить не в твою пользу.
Я помню Ваську Сидорова, работягу из третьего цеха. Крепкий мужик, руки золотые, норму перевыполнял регулярно. Но вот характер – не сахар. Как-то поспорил он со Степаном Петровичем из-за какой-то ерунды. Кажется, дело было в сигаретах. Попросил Васька закурить, а табельщик отказал. Мол, не курю и тебе не советую.
«Да ладно тебе, Степаныч, одну же всего!» – не унимался Васька.
«Сказал – нет, значит нет», – отрезал Корольков.
«Ну и жлоб же ты», – буркнул Сидоров и пошел в цех.
Месть табельщика
А в конце месяца Васька получил расчетный листок и обмер. Зарплата меньше обычного рублей на тридцать. Это при том, что норму он перевыполнил на сто двадцать процентов! Побежал к табельщику разбираться.
«Степан Петрович, а что это у меня зарплата такая куцая?»
Корольков даже не поднял головы от своих бумаг: «А ты, Сидоров, опаздывал в этом месяце. Вот я и отметил. Плюс минут двадцать отлучался в рабочее время. Курить, небось, бегал».
«Так я ж на обеде курил!»
«А где запись, что ты на обеде был? Нету записи – значит, прогулял».
Васька тогда чуть не лопнул от возмущения. Хотел пойти к директору жаловаться, но старшие товарищи отговорили. «Не связывайся с табельщиком, – сказали. – Он такое может наворотить, что вообще без копейки останешься. А то и вовсе уволят по статье за прогулы».
С тех пор Васька каждое утро кланялся Степану Петровичу и всегда здоровался первым. А однажды даже бутылку коньяка принес перед Новым годом. «Простите, Степан Петрович, погорячился я тогда. Вы уж не поминайте лихом». Корольков коньяк взял, кивнул, но ничего не сказал. Зато в следующем месяце Васькина зарплата вернулась к обычным цифрам.
Искусство округления
Табельное дело требовало особого умения. Мало просто отмечать галочки в журнале. Надо было уметь считать, округлять, учитывать десятки нюансов. Приходишь, допустим, в семь ноль-три. Это опоздание или нет? С одной стороны, норма – семь ноль-ноль. С другой – три минуты это погрешность. Часы на проходной могли спешить, а у человека дома часы могли отставать.
Степан Петрович любил повторять: «Табельщик – это не бухгалтер. Бухгалтер с цифрами работает, а я с людьми. Здесь арифметика другая». И действительно, его арифметика была особенной.
К молодым он относился снисходительно. Парень опоздал на пять минут – ладно, бывает, проспал, троллейбус не пришел вовремя. А вот если мужик в годах, семейный, опаздывать стал регулярно – тут уже вопрос. Либо проблемы какие, либо просто расслабился. И Степан Петрович обязательно подзовет, поговорит по душам.
«Николай, что с тобой? Третий раз за неделю опаздываешь».
«Да вот, Степан Петрович, сын болеет. Жене на работу надо, вот я с ним и сижу по утрам, пока она не уйдет».
«Понятно. Ладно, пиши объяснительную. Я учту».
И учитывал. В табеле ставил «уважительная причина», и зарплата не страдала. Потому что понимал: человек не от хорошей жизни опаздывает. Семья, дети, быт – все это требовало времени и сил.
Золотое время
Где-то в середине восьмидесятых на завод пришла новая работница, Лидия Семеновна. Женщина приятная, улыбчивая, лет сорока с небольшим. Устроилась в столовую поварихой. И вот заметили мы, что Степан Петрович как-то преобразился. Рубашку стал чистую надевать, одеколоном побрызгивается, в обед теперь не дома ест, а в заводской столовой.
«Степаныч, а что это ты в столовку повадился? – подкалывали мужики. – Еда что ли вкуснее стала?»
«Вкуснее, – невозмутимо отвечал Корольков. – Лидия Семеновна готовит от души».
А через полгода они расписались. Небольшая свадьба в красном уголке завода, гармонист приглашенный, столы составленные. Директор даже премию выписал молодоженам. И все радовались – хорошие люди друг друга нашли.
После свадьбы Степан Петрович стал еще справедливее, если так можно выразиться. Женатый человек, жена рядом работает, жизнь наладилась. И в табеле его стала появляться какая-то особая мягкость. Конечно, спуску он не давал лодырям и прогульщикам. Но простых работяг, тех, кто честно трудился и не жульничал, он берег.
Лихие девяностые
Потом грянули девяностые. Завод чуть не встал. Зарплаты задерживали по три месяца. Люди увольнялись, искали подработки. Кто на рынок торговать уходил, кто грузчиком в кооператив.
Но Степан Петрович остался. Сидел на своем месте у проходной, вел табель, хотя иногда и получать было нечего. «Куда я пойду? – говорил он. – Это моя работа. Я за нее отвечаю».
В те годы табель превратился в документ почти фантастический. Отмечать время прихода и ухода приходилось, но вот зарплаты не было. Иногда выдавали продукцией – кастрюлями, которые завод освоил вместо запчастей. Иногда талонами на сахар или макароны.
Помню, как однажды весной девяносто третьего Степан Петрович собрал весь цех и сказал: «Товарищи, зарплату обещали через неделю. Частично. Кому совсем туго, распишитесь, я список составлю. Им выдадут в первую очередь».
И знаете, никто не соврал. Те, у кого были хоть какие-то сбережения или подработки, в список не полезли. А те, у кого действительно последняя картошка на исходе была, получили деньги первыми. Потому что Степан Петрович умел не просто цифры в табель вписывать. Он умел людей видеть.
Конец эпохи
Табельщики исчезли незаметно. Сначала появились турникеты электронные с карточками. Потом компьютеры, программы учета. Теперь машина сама все считает, округляет, высчитывает. Справедливо, точно, без эмоций.
Степан Петрович ушел на пенсию в девяносто шестом. Проводили его всем заводом, подарили часы и альбом с фотографиями. Он стоял, держал этот альбом в руках и сказал: «Спасибо вам, что терпели меня все эти годы. Я старался быть справедливым. Не всегда получалось, но я старался».
А я подумал тогда: может, так оно и лучше, что люди считали людей? Да, бывало несправедливо. Бывало, кому-то везло больше, кому-то меньше. Но табельщик видел не просто опоздание на пять минут. Он видел человека, который всю ночь с больным ребенком провел. Или который два часа на морозе автобус ждал, потому что транспорт в те годы ходил как хотел.
Компьютер этого не видит. Он не знает, что у Петрова жена родила, а у Иванова теща приехала и скандал устроила. Он считает минуты, секунды, проценты. Точно, холодно, правильно.
Но иногда правильность не равна справедливости. И табельщик с его потрепанным журналом и карандашом за ухом это понимал лучше любой программы.