За окном дома, который надежнее любого городского бункера, стоит январская тишина, какая бывает только в горах Западного Саяна на рассвете. Воздух, холодный и колкий, как стекло, кажется, замер в ожидании первого луча солнца, который медленно растапливает иней на слюдяном оконце. Ей восемьдесят лет, а может, и восемьдесят один — счет лет по мирскому календарю давно утратил для нее конкретный смысл. Гораздо важнее сегодняшняя дата по старому стилю и утреннее правило, которое нельзя пропустить. Зима 2026 года пришла в верховья реки Еринат лютой, даже по меркам этой суровой земли. Столбик ртути в термометре, одном из немногих вещей из «мира» в этой избе, неделями не поднимается выше минус сорока. Но для Агафьи Карповны Лыковой это не катастрофа, а лишь еще одна глава в долгой книге ее жизни, очередное испытание, дарованное свыше. Как получается, что человек, рожденный в середине двадцатого века, не просто выживает, а продолжает жить осмысленно и твердо в таких условиях, когда многие из нас, окруженные теплом и технологиями, чувствуют себя беспомощными при малейшем сбое привычного уклада?
Эту зиму она встречает не в старой, почерневшей от времени избушке, а в новом доме, срубленном для нее несколько лет назад. Сруб крепкий, пахнет смолой и лесом, и это большое утешение. Старая изба, в которой она прожила с родителями, братьями и сестрой большую часть жизни, совсем обветшала. Новый дом — тоже часть непростой диалогики с миром, от которого ее семья бежала почти век назад. Помогал с стройматериалами и организацией известный предприниматель Олег Дерипаска, откликнувшись на ее просьбу. А освятил жилище сам митрополит Корнилий, предстоятель Русской православной старообрядческой церкви, к которой Агафья присоединилась в 2011 году, найдя, наконец, духовное пристанище после долгих скитаний и поисков. В доме теперь есть и небольшие солнечные батареи — подарок от студентов-волонтеров, они питают скромный свет и дают возможность подзарядить спутниковый телефон. Телефоном она пользуется редко, только в крайней необходимости, но он висит на видном месте как тонкая, почти невесомая нить, связывающая ее крошечную вселенную с огромной и далекой планетой людей. Впрочем, эту связь она всегда чувствовала иначе: не через радиоволны, а через молитву.
Зимний день начинается задолго до рассвета. Темнота в январе здесь властная, всепоглощающая. Но ритм жизни задает не она, а внутренний распорядок, заведенный еще отцом, Карпом Осиповичем, и матерью, Акулиной Карповной. С первым проблеском сознания после сна — молитва. Потом растопка печи. Дрова, заготовленные еще летом и осенью с помощью тех же студентов из МИРЭА или редких помощников, сложены аккуратной поленницей под навесом. Каждое полено на счету, каждая искорка тепла драгоценна. Она не спеша разжигает огонь, и постепенно холод отступает от бревенчатых стен, уступая место сухому, живительному жару. В эти минуты часто вспоминается детство и страшная зима 1961 года, когда мороз и неурожай забрали мать. Тогда ели вареную кожу, кору и березовые почки, чтобы выжить. Савин, старший брат, бдительно следил за временем, чтобы не сбиться с церковного календаря, а Дмитрий, младший, бегал по снегу босиком, тренируя волю, и однажды загонял марала несколько суток, чтобы добыть для семьи мясо. Теперь она одна. Все они ушли, один за другим, после того как в их жизнь ворвался «мир» в лице геологов в 1978 году. Не злонамеренно, конечно. Но иммунитет отшельников, никогда не сталкивавшийся с обычными для нас вирусами, не выдержал. Дмитрий, Савин, Наталья — все умерли в 1981-м, с разницей в несколько месяцев. Отец прожил дольше, до 1988 года, и после его смерти она осталась совершенно одна в этом бескрайнем лесном царстве. Почему же она не сломалась тогда и не сломалась сейчас, в свои восемьдесят, встречая одну из самых суровых зим? Наверное, потому что ее сила всегда была иного рода — не в мышцах, а в духе, закаленном этой самой тайгой, верой и потерей.
Пока топится печь, надо накормить живность. Козы, кошки, собака — это ее малое стадо, ее окружение, которое тоже требует заботы. Сено для коз ей доставляют вертолетом, это одна из немногих регулярных «поставок» извне. Летом она сама косит траву на ближайших полянках, но зимой без помощи не обойтись. Выходит на крыльцо. Мороз мгновенно щиплет щеки и пробирается под шерстяной платок. Воздух так чист, что им почти больно дышать. Небо, еще темное, усыпано бесчисленными звездами, такими яркими и близкими, что кажется, можно дотянуться рукой. В тишине слышен только скрип снега под валенками да отдаленный треск промерзшего дерева. Иногда в эту тишину врывается иной звук — тяжелый топот или шум в лесу. Медведи. Хозяева тайги иногда подходят слишком близко к жилью, привлеченные запахом. Раньше она только молилась, чтобы Бог уберег. Теперь у нее есть и современные помощники — петарды и звуковые отпугиватели, которым научили пользоваться волонтеры. Она не боится зверей, они часть этого мира, но и не испытывает безрассудной удали. Уважение и осторожность — вот что выработали десятилетия соседства. Справившись с хозяйством, она возвращается в тепло. Время для скромной трапезы. Картофель, зерно, иногда рыба из реки, запасы сушеных грибов и ягод — вот основа ее рациона. Картофель, кстати, в их семье ели всегда, хотя некоторые старообрядческие течения его запрещали. Выживание в тайге — жесткий практикум, где догмы иногда приходится соизмерять с реальностью. Она помнит, как отец с жадностью взял у геологов мешочек соли — первый раз за десятилетия их пища обрела знакомый, почти забытый вкус. Соль тогда казалась величайшим даром.
После завтрака — долгие часы рукоделия, чтения и молитвы. Она искусная мастерица, сама прядет, ткет и шьет одежду. Когда-то вся семья носила домотканые рубахи и платья из конопли, а обувь мастерила из бересты или кожи добытого зверя. Теперь ткани и нитки ей привозят, но навык не забыт. Пальцы, узловатые от возраста и труда, все еще ловко управляются с иглой. В эти часы ее мысли часто уходят в прошлое. Она вспоминает не только тяжелое, но и светлые моменты. Как отец однажды вернулся с добычей — маралом, застрявшим в снегу, и это был настоящий праздник. Как они всей семьей ходили за ягодами, и мир ограничивался дневным переходом от избы. Как читали наизусть Библию и жития святых, которые были их главными учебниками и окном в иной, духовный мир. Грамоте ее научили родители по церковным книгам, и это, возможно, спасло ее рассудок в долгие годы одиночества. Ее речь, полная старинных слов («брыкало» — легкомысленный человек, «коренно» — твердо), стала даже предметом научного изучения; филологи составили целый словарь ее языка. Она — живой памятник ушедшей Руси, но не музейный экспонат, а полная сил и сознательного выбора женщина.
Главный же ее труд и собеседник — молитва. Она проводит за ней многие часы. В новом доме есть красный угол с иконами, написанными в старообрядческой традиции. Здесь ее крепость и источник мира. Ее вера прошла сложный путь. Семья принадлежала к часовенному согласию беспоповцев. После смерти родных она пыталась уйти в монастырь, даже приняла постриг, но не смогла там прижиться — иное устроение, иные люди. Вернулась в свою тайгу. Потом были долгие поиски духовного руководства, переписка с разными общинами. И лишь обращение к митрополиту Корнилию и присоединение к Русской православной старообрядческой церкви принесло долгожданное успокоение и чувство канонической принадлежности. Ее вера — не мрачный фанатизм, как иногда писали в советской прессе, а глубокая, осознанная и жизнеутверждающая сила. Она не считает, что священство исчезло, а мир окончательно погряз во зле. «Если бы священство прекратилось… то давно бы и век прекратился. Гром грянул бы, и нас не было бы», — говорила она. В ее мировоззрении есть место и надежде, и определенной открытости, что удивительно для человека, прожившего в изоляции большую часть жизни.
День клонится к вечеру. Короткое зимнее солнце, едва показавшись из-за горных хребтов, уже готовится скрыться, отливая розовым золотом снежные вершины Абаканского хребта. Она завершает дневные дела. Иногда, в особенно ясные и морозные вечера, на небе появляются другие огни — не звезды. Это пролетают спутники или, что бывало и раньше, отработанные ступени ракет, запускаемых с космодрома Восточный. Трассы их полета проходят над Хакасией, и представители космической корпорации даже навещают ее, чтобы предупредить о запусках и предложить временную эвакуацию. Она всегда отказывается. Что для нее эти огни в небе? Наказание? Чудо? Знак продолжающейся где-то далеко жизни, которую она сознательно отвергла? Она, видевшая в детстве падающие обломки «Протонов», сначала пугалась и молилась. Теперь, вероятно, воспринимает с тем же спокойным созерцанием, с каким смотрит на медведя у леса или на метель за окном. Это часть большого Божьего мира, странная и непонятная, но не способная поколебать ее внутренний строй.
Наступает ночь. Лютый холод за окном сгущается, становясь почти осязаемой субстанцией. Но в избе тепло. Пламя в печи потрескивает, отбрасывая на стены танцующие тени. Она готовится ко сну, совершая вечернее правило. Завтра все повторится: молитва, труд, тишина, борьба и принятие. Зима 2026 года — не абстрактная дата. Это реальные испытания для ее тела, которому уже восемьдесят лет. Но это и еще одно доказательство для ее духа — доказательство того, что выбранный путь был верен. Ее история — не «таежный тупик», как назвал свою книгу журналист Песков, увидевший в их жизни безысходность. Для нее это таежный процвет, узкая, трудная, но единственно верная тропа к спасению. В мире, где все ускоряется, где ценность человека часто измеряется его видимостью в медиапространстве (а она, сама того не желая, стала медиа-персоной, героиней новостей, клипов и даже предметом политических споров), ее жизнь — противоположный полюс. Полюс немыслимой для современного человека сосредоточенности, цельности и тишины.
Что ждет ее весной? Снова прилетят вертолетом помощники, студенты, привезут семена, проверят здоровье. Она снова будет сажать картошку на своем крошечном огороде, собирать травы, сушить грибы. Будет смотреть, как тает снег и река Еринат выходит из берегов, иногда отрезая ее заимку от внешнего мира даже для вертолета. И так до следующей зимы. Ее жизнь — это не стояние на месте, а великое, непрерывное движение внутрь себя и ввысь, к тому, что она называет Небесным Градом. «Теперь о другом городе мне надо думать. Небесный град… горний Иерусалим. Его же сам Господь по вознесении Своём создал на небесах. Вот о каком городе-то надо думать. А не о том, где копоть стоит», — сказала она как-то в интервью. И в этом, пожалуй, весь смысл ее долгой, трудной и непостижимо чистой жизни среди лютых зим и безмолвной красоты саянской тайги. Она не просто переживает зиму. Она проживает ее, как проживает каждый данный ей Богом день — внимательно, ответственно и с тихой, несокрушимой верой в рассвет, который обязательно наступит после самой темной и морозной ночи.