Кухня в хрущевке на окраине города всегда казалась Алисе залом суда. Скрип старой табуретки под отчимом, Виктором Сергеевичем, звучал как удар судейского молотка. Ей было семь, когда он вошел в их с мамой жизнь, и ровно с того дня в доме воцарился культ «заслуженного куска».
Виктор работал бухгалтером на автобазе и переносил свою профессиональную деформацию на быт с пугающей педантичностью. У него была тетрадь в серой обложке — «Журнал общехозяйственных расходов». Там, между графами «ЖКХ» и «Ремонт крана», отдельным столбиком шла Алиса.
— Опять две ложки сметаны? — его голос, сухой и ломкий, разрезал тишину вечера. — Маргарита, ты видела? Ребенок кладет в борщ две полные ложки сметаны. Это на сорок процентов превышает норму на порцию.
Мама, тихая и вечно виноватая, суетливо вытирала руки о фартук.
— Витя, ну она же растет... Ей нужны витамины.
— Ей нужна дисциплина, — отрезал он, отодвигая от себя тарелку. — Она — нахлебница. Мои налоги, мои сверхурочные, мой пот превращаются в её прихоти. Каждая ложка этого супа — это копейка, украденная из нашего будущего. Ты понимаешь, что она буквально проедает твою старость?
Алиса замерла, сжимая в руке тяжелую мельхиоровую ложку. Суп казался горьким. В свои девять лет она уже знала, сколько стоит литр молока и пачка макарон. Она знала, что её существование — это досадная статья расходов, которую Виктор мечтал бы сократить до нуля.
Шли годы, но ничего не менялось, кроме цифр в серой тетради. Когда Алисе исполнилось четырнадцать, Виктор ввел систему «отработки».
— Раз уж ты потребляешь ресурсы этой семьи, будь добра компенсировать их трудочасами, — заявил он.
После школы она не шла гулять с подругами. Она мыла полы в подъездах, куда он её устраивал «по знакомству», или перебирала тонны пыльных бумаг, которые он приносил с работы. Вечером он проверял результат.
— Плохо, — говорил он, проводя пальцем по плинтусу. — Сегодня ты заработала только на хлеб и пустой чай. Котлета остается в холодильнике. Это инвестиция в мой завтрашний обед, а не благотворительность для ленивых подростков.
Алиса не плакала. Она научилась превращать обиду в ледяную решимость. Она смотрела на него — грузного, с колючими глазами за стеклами дешевых очков — и дала себе клятву. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не попросит у него больше ни копейки.
В одиннадцатом классе начался настоящий ад. Виктор настаивал, чтобы она шла в кулинарный техникум.
— Пойдешь на повара, — планировал он, прихлебывая чай. — Там кормят бесплатно. Хоть на три года снимешь это ярмо с моего бюджета.
— Я поступаю на экономический, — твердо сказала Алиса. — На бюджет. В столицу.
Виктор расхохотался. Это был неприятный, лающий звук.
— Ты? Экономист? Ты считать не умеешь! Ты за десять лет съела здесь на стоимость подержанной иномарки, и ни копейки не вернула. Столица тебя сожрет и выплюнет. Кто будет платить за твое общежитие? Кто купит тебе зимние сапоги?
— Я сама, — ответила она.
В день отъезда он даже не встал с дивана. Мама тайком сунула ей в карман скомканную пятитысячную купюру, обливаясь слезами. Алиса вышла из квартиры, не оборачиваясь. На лестничной клетке она остановилась и посмотрела на дверь. Там, за облупившейся краской, остался человек, который считал её калории, но никогда не считал её слезы.
— Нахлебница, — прошептала она, пробуя это слово на вкус. — Скоро ты узнаешь, сколько стоит моё время.
Связь с домом была зыбкой. Мама звонила раз в месяц, шепотом рассказывая новости. Виктор потерял работу на автобазе — предприятие обанкротилось. Он перебивался случайными заработками, становясь всё более желчным и озлобленным на мир, который «не ценит профессионалов старой закалки».
Алиса же исчезла. Она работала по ночам в кофейнях, спала по четыре часа, грызла учебники и бралась за любую стажировку. Её личный «журнал расходов» теперь был в голове, но графы там сменились. Вместо «минус тарелка супа» там появилось «плюс новый навык», «плюс знание рынка», «плюс железная хватка».
Прошло пятнадцать лет.
Виктор Сергеевич сидел в своей старой квартире. Мама Алисы ушла из жизни два года назад, и теперь его единственным собеседником была тишина и та самая серая тетрадь, где давно закончились свободные страницы. Денег не было. Последнее место работы — крошечная фирма по продаже запчастей — закрылось месяц назад. В его возрасте найти место бухгалтера было почти невозможно.
— Списанный товар, — ворчал он, разглядывая себя в зеркале. Костюм, купленный еще в девяностые, висел на нем мешком.
Вдруг на почту пришел ответ на его отчаянно разосланные резюме. Крупный инвестиционный холдинг «Nord Capital» приглашал его на собеседование. Позиция — старший аудитор в отдел внутреннего контроля. Зарплата была такой, что Виктор сначала подумал, что в объявлении ошиблись нулем.
— Вот увидишь, Маргарита, — сказал он портрету покойной жены, поправляя галстук. — Твой муж еще чего-то стоит. Не то что твоя дочка, которая за столько лет даже открытки не прислала. Наверняка прозябает где-нибудь, тратя чужие деньги.
Он не знал, что офис «Nord Capital» занимает три последних этажа в самом престижном небоскребе города. И он точно не знал, что в этом здании слово «нахлебница» имеет совершенно иное значение.
Вестибюль бизнес-центра «Атлант» встретил Виктора Сергеевича прохладой кондиционеров и пугающим блеском полированного гранита. Здесь всё было слишком... масштабным. Потолки уходили в бесконечность, а скоростные лифты бесшумно поглощали людей в идеально отглаженных костюмах. Виктор невольно поправил свой пиджак, который еще утром казался ему вполне достойным, а теперь — на фоне этой роскоши — выглядел как музейный экспонат эпохи дефицита.
— Ваше удостоверение, пожалуйста, — вежливо, но холодно произнес охранник, чья форма стоила дороже, чем вся мебель в квартире Виктора.
Он протянул паспорт. Руки предательски дрожали. Всю дорогу в метро он повторял про себя стандарты аудита и формулы ликвидности. Он был уверен: его опыт — это скала. Его умение экономить каждую копейку — это дар, который в «Nord Capital» оценят по достоинству. Он представлял, как выведет на чистую воду нерадивых менеджеров, как заставит их отчитываться за каждый потраченный рубль, как когда-то заставлял маленькую Алису.
— Проходите, сорок второй этаж. Вас ожидают в приемной генерального директора.
Виктор нахмурился. Почему сразу у генерального? Обычно первичным отбором занимается HR-отдел. «Наверное, позиция настолько ответственная, что руководство хочет лично убедиться в моей надежности», — самодовольно подумал он. Чувство собственной значимости начало возвращаться, вытесняя утренний мандраж.
Сорок второй этаж оказался царством стекла и света. Сквозь панорамные окна город казался макетом, а люди — муравьями. Виктор сел на кожаный диван и осмотрелся. На стене висел логотип компании: стилизованный стальной росток, пробивающий лед.
Секретарь, девушка с лицом фарфоровой куклы, даже не взглянула на него. Она быстро печатала что-то на клавиатуре, изредка отвечая на звонки коротким: «Да, госпожа директор».
«Госпожа директор», — отметил про себя Виктор. — «Женщина у руля такой махины? Наверняка чья-то протеже. Наберут по объявлению, а потом удивляются кассовым разрывам. Ну ничего, я им покажу, как вести учет».
Он вспомнил свою серую тетрадь. Завтра он заведет новую. И первой записью в ней будет его триумфальное возвращение в строй. Он уже видел, как назовет эту главу: «Эра эффективности».
— Виктор Сергеевич? Проходите. Вас примут.
Дверь кабинета открылась бесшумно. Кабинет был огромен, но обставлен с минимализмом, который подчеркивал статус владельца. В центре стоял массивный стол из темного дуба, заваленный документами и планшетами. В кресле, спиной к двери, сидела женщина. Она смотрела в окно на закатное солнце, золотившее шпили высоток.
— Здравствуйте, — кашлянул Виктор, делая шаг вперед. — Я по поводу вакансии старшего аудитора. Моё резюме...
— Я знаю ваше резюме, Виктор Сергеевич, — голос женщины был глубоким, спокойным и до боли знакомым. Тембр, который он не слышал пятнадцать лет, но который снился ему в кошмарах, где цифры не сходились.
Кресло медленно развернулось.
Виктор почувствовал, как воздух в легких превращается в жидкий азот. Лицо женщины было безупречным: холодная красота, подчеркнутая строгим каре и оправой дорогих очков. Но глаза... эти глаза он узнал бы из тысячи. Те самые глаза, которые когда-то смотрели на него снизу вверх, полные слез и немого вопроса «За что?».
— Алиса? — прохрипел он, чувствуя, как слабеют колени.
Она не улыбнулась. Она просто смотрела на него, сложив пальцы в замок. На её запястье блеснули часы, стоимость которых равнялась цене пяти квартир, подобных его.
— Для вас — Алиса Игоревна, — поправила она. — Или госпожа генеральный директор. Присаживайтесь, Виктор Сергеевич. В ногах правды нет. Как вы часто любили говорить, стоя над моей тарелкой суп
Виктор опустился на стул, ощущая себя так, будто его выставили голым на площади. Весь его пафос, вся его «бухгалтерская гордость» осыпались прахом.
— Я... я не знал, что это твоя фирма, — выдавил он.
— Моя. Я построила её с нуля, пока вы, кажется, меняли одну обанкротившуюся автобазу на другую, — Алиса открыла папку перед собой. — Я внимательно изучила ваши данные. Вы претендуете на должность, где требуется контроль ресурсов. Это иронично, не находите? Человек, который всю жизнь специализировался на дефиците, хочет управлять избытком.
Виктор попытался взять себя в руки.
— Я всегда был честен в расчетах! Я просто... я хотел, чтобы ты знала цену деньгам. Чтобы ты не выросла избалованной...
— Нахлебницей? — перебила она, и это слово прозвучало в тишине кабинета как выстрел. — Кажется, именно так вы называли семилетнего ребенка, который просил лишний кусок хлеба?
Она встала и подошла к окну. Её фигура казалась вылитой из стали.
— Знаете, Виктор Сергеевич, я ведь до сих пор помню вкус того супа. Горький, разбавленный вашей ненавистью и моими слезами. Вы считали каждую ложку. Вы записывали в тетрадь каждый мой вздох, превращая его в денежный эквивалент. Вы выставили мне счет за детство.
— Это было другое время... — пробормотал он, глядя в пол.
— Время всегда одинаковое, — она резко обернулась. — Есть люди, которые строят, и есть те, кто только считает чужое. Вы пришли ко мне за работой. Вы хотите, чтобы я платила вам зарплату. Мои деньги. Те самые, которые вы когда-то считали «незаработанными», когда они тратились на моё образование или одежду.
Алиса подошла вплотную к столу и оперлась на него руками.
— Скажите мне, аудитор с сорокалетним стажем: какова рыночная стоимость сломанной психики? Какой коэффициент дисконтирования мы применим к одиночеству моей матери, которую вы зашугали своими «отчетами»? Сколько стоит один вечер, когда ребенок боится идти на кухню, потому что знает — его там будут судить за ложку сметаны?
Виктор молчал. Его лицо приобрело землистый оттенок. Он понимал, что собеседование закончено, не начавшись. Что сейчас она вызовет охрану и его вышвырнут вон, обратно в его пустую квартиру к его серой тетради.
— По вашим расчетам, — продолжала Алиса ледяным тоном, — я осталась вам должна колоссальную сумму. Я ведь «проела вашу старость», верно? Так вы говорили маме?
Она взяла ручку и быстро что-то написала на листе бумаги.
— Я посмотрела вакансию. Зарплата старшего аудитора — триста тысяч рублей в месяц. Для вас это спасение, Виктор Сергеевич. Вы на грани нищеты, я знаю. У вас долги по коммуналке и пустой холодильник.
Она протянула ему лист. Это был контракт.
— Я могу вас нанять. Но с одним условием. Вы будете работать в отделе контроля, но каждую копейку вашей зарплаты я буду вычитать. В счет того самого «долга». Вы будете получать только прожиточный минимум — ровно столько, сколько нужно на пустые макароны и чай. Без сахара.
Виктор посмотрел на контракт. Буквы расплывались перед глазами.
— Ну же, — Алиса склонила голову набок, и в её глазах мелькнула тень той самой маленькой девочки, но теперь она была хищником. — Вы же так любите справедливость и точный расчет. Подписывайте. Давайте узнаем, каково это — быть нахлебником в моем доме.
Рука Виктора Сергеевича дрожала так сильно, что кончик дорогой перьевой ручки, которую Алиса небрежно подтолкнула к нему, вывел на бумаге рваную, неуверенную линию. Он смотрел на контракт, и буквы казались ему капканами. Три года. Срок, который Алиса рассчитала с бухгалтерской точностью, суммировав все его «инвестиции» в её детство, скорректированные на инфляцию и «моральные издержки».
— Что же вы медлите, Виктор Сергеевич? — голос Алисы был мягок, как шелк, и так же холоден. — Вы ведь всегда говорили, что долги нужно возвращать. Это ваш шанс стать честным человеком. Или ваша принципиальность заканчивается там, где начинается ваш собственный желудок?
Он сглотнул. В кабинете было душно, несмотря на работу мощных климатических систем. Взгляд Алисы пригвоздил его к креслу. Он понимал: если он сейчас встанет и уйдет, за дверью его ждет пустота. Коллекторы, которые уже начали обрывать телефон из-за кредита на лечение зубов, отключенный газ и бесконечные сумерки одиночества в квартире, пахнущей пылью и старыми газетами.
С тихим стоном, похожим на всхлип, Виктор поставил подпись.
— Умница, — Алиса забрала документ. — Ваше рабочее место — в общем зале, двенадцатый стол. Никаких отдельных кабинетов. Никаких привилегий. Ваш куратор — Артем, ему двадцать четыре года. Слушайтесь его беспрекословно. Для него вы — рядовой клерк с сомнительным прошлым.
Следующий месяц превратился для Виктора в затяжной прыжок в ад. Утро начиналось в шесть. Теперь он не мог позволить себе даже приличный кофе — прожиточный минимум, который Алиса милостиво оставила ему «на поддержку штанов», таял на глазах после оплаты проезда и самых дешевых продуктов.
В офисе «Nord Capital» царил культ молодости и скорости. Его коллегами были дерзкие выпускники топовых вузов, которые щелкали сложные финансовые модели как орехи. Виктор со своими счетами и бумажными таблицами выглядел среди них как телеграфный столб в дата-центре.
— Виктор Сергеевич, вы опять задерживаете отчет по дебиторке! — Артем, розовощекий парень в худи, хлопнул ладонью по его столу. — Мы здесь не в библиотеке. Если до обеда не введете данные в систему, останетесь без перерыва.
Виктор молча кивал, не поднимая глаз. Ему было унизительно до слез. Раньше он сам решал, кому обедать, а кому работать. Теперь его контролировали каждую минуту.
Самым страшным были обеденные перерывы. В столовой компании был роскошный шведский стол для сотрудников, запах которого сводил Виктора с ума. Он видел, как молодежь бездумно накладывает себе горы еды, берет десерты и фрукты. Сам же он садился в самом дальнем углу с пластиковым контейнером, в котором лежали две холодные сосиски и вчерашняя гречка. Без масла. Без соуса.
Однажды Алиса зашла в столовую. Она шла в окружении делегации иностранных инвесторов, что-то оживленно обсуждая на безупречном английском. Проходя мимо стола Виктора, она на секунду замедлила шаг. Её взгляд упал на его сиротливый контейнер.
— Как вам наш корпоративный дух, Виктор Сергеевич? — громко спросила она, переходя на русский. — Хватает ли вам энергии для работы? Или, может быть, порции слишком велики?
Инвесторы вежливо улыбнулись, не понимая сути драмы. Виктор почувствовал, как лицо заливает краска стыда.
— Всего... всего достаточно, Алиса Игоревна, — выдавил он.
— Рада слышать. Помните: излишнее потребление ведет к деградации личности. Это вы меня научили.
Вечерами, возвращаясь в пустую квартиру, Виктор доставал свою старую серую тетрадь. Он смотрел на свои записи десятилетней давности: «Алиса. Кроссовки — 1200 руб. Необоснованная роскошь. Отработать 20 часами уборки».
Теперь он вел новую тетрадь. Только теперь в графе «расходы» стояло его собственное имя. Он начал понимать, что такое настоящий голод. Не тот, когда хочется чего-то вкусненького, а тот, когда в животе постоянно крутит холодная пустота, а мысли сводятся к одному — будет ли завтра на что купить хлеб.
Он похудел, осунулся. Костюм стал окончательно велик. Но что-то начало меняться в его сознании. Глядя на Алису издалека — на то, как она жестко ведет переговоры, как принимает решения, как держит дистанцию со всеми — он узнавал в ней себя. Он видел плоды своего «воспитания». Он вырастил идеальную машину для достижения целей. Холодную, эффективную, лишенную эмпатии.
И это открытие ужаснуло его больше, чем голод.
Прошло три месяца. Был поздний вечер пятницы. Офис почти опустел. Виктор доделывал годовую сверку, когда в зале погас свет, оставив гореть только лампу над его столом и свет в кабинете директора за стеклом.
Дверь кабинета открылась. Алиса вышла в коридор, держа в руках чашку кофе. Она выглядела изможденной. Тени под глазами не скрывал даже дорогой макияж. Она подошла к столу Виктора и долго молча смотрела на экран его монитора.
— Вы нашли ошибку в счетах филиала в Новосибирске, — констатировала она.
— Да, — тихо ответил он. — Они завышали расходы на логистику. Пытались скрыть около четырех миллионов.
— Почему вы не доложили Артему? Это был бы ваш шанс получить премию. Которая пошла бы в счет погашения вашего «долга».
Виктор поднял на неё глаза. В них больше не было злости или желания оправдаться. Только бездонная усталость.
— Я не хочу премии, Алиса. Я просто... я смотрел на эти цифры и думал о том, как легко превратить жизнь человека в колонку цифр. Эти люди в филиале — у них, наверное, тоже есть дети. Они воровали, чтобы купить им то, чего не было у тебя. А я сижу здесь и ловлю их, потому что я сам научил тебя быть такой. Я смотрю на тебя и вижу памятник своей собственной жестокости.
Алиса вздрогнула. Чашка в её руке слегка качнулась.
— Вы заговорили о чувствах? — она криво усмехнулась. — Поздно. Моя «бухгалтерия души» давно закрыта на ревизию. Вы получили то, что заслужили. Каждую пустую тарелку, каждый грамм гречки.
— Я знаю, — кивнул он. — Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Я не из-за денег здесь остаюсь. И не из-за страха перед коллекторами.
— А из-за чего же?
— Чтобы видеть тебя. Каждое утро. Чтобы напоминать себе, что я натворил. Это моя настоящая работа, Алиса. Быть твоей совестью, которую я сам когда-то пытался в тебе убить.
Алиса ничего не ответила. Она резко развернулась и ушла в свой кабинет, плотно закрыв дверь. Но Виктор успел заметить, как в свете лампы блеснула слеза, прежде чем она скрылась в темноте своего триумфа.
Той ночью он впервые за много лет не открыл серую тетрадь. Он просто сидел в темноте пустого офиса, слушая гул серверов, и думал о том, что в мире есть вещи, которые невозможно измерить никакими цифрами.
