Каждый год, с первыми морозами, тайга замирает. Река Еринат, петляющая у подножия Абаканского хребта, сковывается льдом, отрезая последнюю связь с внешним миром. В избушке на ее берегу, в полной тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в печи и тихим шепотом молитв, Агафья Карповна Лыкова встречает очередную зиму. Она не просто старая женщина, она — последняя представительница семьи староверов-отшельников, которая стала частью национальной мифологии, медиафеноменом и живой загадкой одновременно. Не желающая иметь с цивилизацией ничего общего, она раз за разом вынуждена впускать ее в свой дом. Почему же та, чья вера и жизненный уклад были выстроены на принципах максимального отдаления от мира, однажды согласилась на госпитализацию и медицинский осмотр? Ответ лежит не в однократном решении, а в многолетнем, неуклонном натиске обстоятельств, против которых бессильна даже самая стойкая человеческая воля.
Весной 2012 года по новостным лентам прошло скупое сообщение: отшельница Агафья Лыкова, проживающая на заимке в Хакасском заповеднике, пожаловалась на здоровье и согласилась на осмотр врачей . Это была новость. На тот момент ей было около 68 лет, и ее стойкость к любым невзгодам считалась почти легендарной. Однако за этим лаконичным сообщением стояла долгая зима страданий. Женщина призналась сотрудникам заповедника, что чувствует себя настолько плохо, что уже не может справляться с элементарными домашними делами — заготовкой дров, уходом за скотиной, поддержанием огня. Для человека, чья жизнь есть ежедневное противостояние суровой природе, это был тревожный знак. И Агафья Карповна, получив благословение духовного отца, приняла тяжелое для себя решение — позволить приехать медикам из Турочакской районной больницы.
Что могло заставить ее на это пойти? Ее мировоззрение, сформированное старообрядческими канонами, видит в уединении спасение для души и тела, а многие атрибуты современной медицины вызывают у нее глубочайшее недоверие . Известно, что она отказывалась принимать даже обычный корвалол, предпочитая ему народные средства вроде коры лиственницы . Прибывшие врачи зафиксировали эту принципиальность: Агафья наотрез отказалась от процедуры ЭКГ, а также от предложенной госпитализации . Но она согласилась на некоторые лекарства. Этот компромисс, вымученный и неполный, показывает, до какой степени должно было дойти ее физическое состояние, чтобы пересилить религиозные и личные убеждения. Врачи оценили ее состояние как «нетяжелое», но завели амбулаторную карту, что означало наличие объективных проблем со здоровьем . Возможно, это были обострение хронических болезней, свойственных возрасту, последствия многолетнего тяжкого труда на морозе, боли в суставах и спине.
Здоровье было лишь одной, самой очевидной, частью проблемы. Одиночество — вот что с годами становилось все более невыносимым бременем. После смерти отца в 1988 году она осталась совершенно одна в глухой тайге . Попытки жить в монастыре или с родственниками не увенчались успехом — чуждый мир с его суетой и иными правилами был для нее невыносим . Но и жизнь в абсолютном уединении оказалась невозможна. Ей нужна была помощь. На заимку стали приезжать помощники, послушники, которых направляла старообрядческая церковь . Однако и это было сложно: люди с «большой земли» не могли выдержать такого существования подолгу . После смерти в 2015 году Ерофея Седова, охотника, который какое-то время жил по соседству и помогал ей, проблема снова обострилась. Она снова осталась одна перед лицом тайги, и тайга не была к ней дружелюбна.
Главной физической угрозой стали медведи. Эпизоды, когда хищники подходили к самой избушке, стучались мордой в окно, бродили вокруг по ночам, стали частью ее быта . Страх был животным и абсолютным. Ее духовный отец, отец Игорь Мыльников, прямо говорил, что Агафья живет «в совершенно диком и враждебном мире», где любого другого человека просто «оберегает глубокая вера» . Но одной веры для выживания было мало. Однажды медведь напал на заимку, и это заставило Агафью Карповну воспользоваться спутниковым телефоном — подарком цивилизации, которым она пользовалась в единичных случаях как «тревожной кнопкой» . Журналист Андрей Гришаков, помогавший ей, описывал нотки настоящего ужаса в ее голосе во время таких звонков. Пожилая женщина, даже будучи опытной таежницей, не могла одна отогнать голодного зверя. Она пыталась отпугивать их петардами, но это была лишь временная мера . Это постоянное напряжение, жизнь в состоянии осады, безусловно, подтачивало и физические, и душевные силы.
Бытовые проблемы накапливались как снежный ком. Старая изба, в которой она жила десятилетиями, ветшала. Ей было сложно одной заготавливать достаточно дров на долгую сибирскую зиму, косить сено для единственной козы — основы ее молочного хозяйства, таскать воду . В 2018 году она экстренно позвонила Гришакову, сообщив, что у нее заканчиваются запасы. В ее голосе снова слышался страх — не столько за себя, сколько за животных, которые от голода могли не дожить до весны . Власти Кемеровской области оперативно организовали доставку груза: тонны сена, комбикорм, продукты, запчасти для бензопилы и генератора . Этот эпизод ярко показал парадокс ее существования: отчаянно защищая свою независимость, она стала зависимой от внешней помощи. Посылки, которые она получает, привозят ей специальным рейсом . Семена для огорода, медикаменты, теплые вещи — все это теперь поступает с «большой земли» благодаря усилиям властей, меценатов вроде бизнесмена Олега Дерипаски, построившего для нее новый дом в 2021 году, или просто сочувствующих людей, собирающих посылки .
И здесь мы подходим, пожалуй, к самому тяжелому для нее испытанию — к славе. Агафья Лыкова против своей воли стала медиа-звездой, «самой популярной персоной медийного старообрядческого мира» . После публикации в 1982 году очерков Василия Пескова «Таежный тупик» интерес к ней не утихает . Ее имя в поисковых системах запрашивают десятки тысяч раз, а количество новостей о ней сравнимо с интересом к поп-звездам . К ней едут журналисты, документалисты, блогеры, политики, желающие получить «благословение» для своего имиджа, просто любопытные туристы . Для женщины, бежавшей от мира, чтобы спасти душу, такое внимание — форма насилия. Режиссер, снимавший о ней фильм, признался, что, по его мнению, «было бы лучше, если бы ее оставили в покое» . Глава Хакасии Валентин Коновалов прямо заявлял: «Агафья Лыкова — это человек, а не аттракцион». Но поток не уменьшается. Ее имя используют в политических кампаниях, ей посвящают песни и клипы, о ней говорят в контексте «культурного кода» . Это нескончаемый шум, доносящийся до ее тихой заимки, против которого она бессильна. Право на уединение, ради которого ее семья ушла в тайгу, было у нее отнято.
Все эти факторы — подтачивающее здоровье, навязчивое одиночество, перемежающееся с вторжениями извне, постоянная бытовая борьба, давление славы — создали тот самый прессинг, который и привел к событиям весны 2012 года. Госпитализация и медосмотр были не капризом и не внезапной переменой мировоззрения, а актом отчаяния и последней мерой самосохранения. Когда сил бороться с болезнью самостоятельно не осталось, а мысль о том, что слабость может помешать ей исполнить ежедневные молитвы и поддержать установленный веками порядок жизни, стала невыносимой, она приняла помощь. Даже на своих условиях — без ЭКГ, без больницы, но с лекарствами . Это был выбор меньшего из двух зол.
Позже, в 2016 году, история повторилась: у нее «отнялись ноги», и ей пришлось согласиться на доставку в больницу Таштагола с обострением остеохондроза . И снова — возвращение в родную тайгу, потому что, как сказал один из журналистов, «если человек прожил всю жизнь в тайге, то это ее дом». Тяга к больнице не стала привычкой. Каждый такой шаг дается ей мучительно. Основой ее лечения остаются молитва, травяные настойки собственного приготовления, физический труд в меру сил и тот незыблемый ритм жизни, который задан древним уставом .
Сегодня Агафья Лыкова по-прежнему живет в своей заимке. Она печет хлеб по уникальному рецепту, который не черствеет неделю, ткет на старинном станке, ухаживает за кошками и козами, пишет письма удивительно красивым старинным почерком . Ее день расписан молитвами. Она по-прежнему отказывается от продуктов со штрих-кодом, считая это «меткой дьявола» . Но ее жизнь — это уже не история о полной изоляции. Это история о хрупком, выстраданном компромиссе. О том, как человек, выбравший путь абсолютной свободы от мира, вынужден принимать от него руку помощи, чтобы просто выжить и остаться верным своему выбору. Ее госпитализация была не поражением, а еще одной, одной из самых трудных, побед — победой инстинкта жизни и веры над болью, слабостью и гордыней. В этом и заключается главная драма ее поздних лет: чтобы сохранить свой мир, ей приходится по крохам заимствовать силы у того мира, от которого она когда-то спаслась бегством в глубины сибирской тайги.