Я сидела в аэропорту Хитроу, нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Рядом — чемодан с вещами, которые я собрала за двадцать минут, будто убегала от пожара. В ушах ещё звенел голос свекрови, доносившийся из динамика телефона два часа назад:
— Сожги билет и беги домой. Сейчас. Быстро. Там увидишь то, что перевернёт твою жизнь.
Я не сожгла билет. Я его использовала. Потому что, если бы я послушалась, я бы никогда не узнала правду.
***
Меня зовут Алиса. Мне тридцать два года. Я вышла замуж за Марка пять лет назад. Он — хирург, спокойный, надёжный, немного замкнутый, но добрый. Мы жили в Лондоне, в уютной квартире с видом на парк. У нас не было детей, но мы не спешили. Говорили: «Когда придёт время». Я работала редактором в издательстве, любила книги, чай с лимоном и старые фильмы. Жизнь была… предсказуемой. Безопасной. И, как оказалось, лживой.
Всё началось с того, что Марк исчез.
Он уехал в командировку в Нью-Йорк на конференцию хирургов. Обещал вернуться через неделю. На третий день перестал выходить на связь. Ни звонков, ни сообщений. Я пыталась дозвониться до отеля, до коллег — никто ничего не знал. Полиция сказала, что без признаков преступления они не могут начать расследование. «Подождите ещё пару дней», — сухо посоветовали.
А потом пришло сообщение от свекрови.
Марта — мать Марка — всегда держалась особняком. Она жила в старом доме в графстве Кент, куда мы ездили раз в год, на Рождество. Она не любила город, не одобряла мою профессию («Книги? Это не работа, это хобби») и, кажется, вообще не одобряла меня. Но никогда не говорила прямо. Только холодные взгляды, короткие фразы и странное напряжение, когда я заходила в комнату.
И вот — это сообщение. Не звонок. Не письмо. Просто SMS, отправленное с её номера:
> **Сожги билет и беги домой. Сейчас. Быстро. Там увидишь то, что перевернёт твою жизнь.**
Я перечитала его десять раз. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. «Там» — где? В Нью-Йорке? Или дома, в Лондоне? Или… в её доме?
Я купила билет на ближайший рейс до Лондона. Потом — на поезд до Кента. Я не знала, зачем еду. Но интуиция, та самая, что шепчет в темноте, когда разум молчит, кричала: *«Езжай. Узнай. Пока не поздно».*
***
Дом Марты стоял на окраине деревни, окружённый вековыми дубами и заросшим садом. Он выглядел так же, как всегда: серый камень, покосившийся забор, старые шторы на окнах. Но сегодня он казался… живым. Как будто внутри него что-то дышало, ждало.
Я постучала. Никто не открыл. Дверь оказалась незапертой.
— Марта? — позвала я, входя внутрь.
Тишина. В воздухе — запах пыли, лаванды и чего-то кислого, почти медицинского.
Гостиная была в беспорядке. Книги валялись на полу, ящики комода выдвинуты, шторы сорваны. На столе — чашка с остывшим чаем и открытый блокнот. Я подошла ближе. На странице — каракули, будто писали в спешке:
> *Он знает. Он всё знает. Не пускай её. Не говори. Не позволяй увидеть…*
Я перевернула страницу. Там — фотография. Моя.
Но не просто моя. Я на ней — беременная. Около восьми месяцев. Улыбаюсь. Руки на животе. Фото сделано пять лет назад. За месяц до нашей свадьбы.
Я задрожала. Я **никогда** не была беременна. Ни до свадьбы, ни после. Мы даже не пробовали. Марк сказал, что хочет подождать. А я… я просто поверила.
Почему у Марты есть эта фотография? Откуда она?
Я побежала наверх, в спальню Марты. Там, в шкафу, за пачкой старых платков, лежала картонная папка. Я открыла её.
Внутри — документы. Медицинские выписки. УЗИ. Анализы. Имя: **Алиса Винтерс**. Диагноз: **беременность, 32 недели**. Дата: **14 апреля 2021 года**.
Но… это невозможно. В апреле 2021-го я лежала в больнице с аппендицитом. Я помню каждую деталь: белые стены, капельницу, боль в боку. Марк навещал меня каждый день. Он приносил цветы и журналы. Он держал мою руку, когда мне делали уколы.
Или… нет?
Я начала рыться глубже. В папке — ещё одна папка. Тонкая. С надписью: **«Проект „Лотос“»**.
Сердце замерло.
Я открыла.
Первый лист — договор. Между частной клиникой в Швейцарии и… Марком. Подпись — его. Дата — март 2021 года. Предмет договора: **«Психологическая коррекция памяти пациентки А.В. в рамках терапевтического вмешательства после травматического события»**.
Травматического события.
Я пролистала дальше. Записи. Протоколы. «Пациентка А.В. пережила выкидыш на 32-й неделе беременности. Состояние — тяжёлая депрессия, риск суицида. Решено применить метод „чистого листа“: полное удаление воспоминаний о беременности и потере. Восстановление памяти возможно только при наличии ключевого триггера».
Ключевой триггер.
Я посмотрела на фото. На своё лицо, полное счастья. На руки, обнимающие живот, в котором рос наш ребёнок.
Ребёнок, которого я никогда не родила.
Потому что его убили. Или… он умер? Или… его украли?
Я схватила телефон. Набрала номер Марка. Он не отвечал. Я написала ему:
> **Где ты? Что случилось с нашим ребёнком?**
Через минуту пришёл ответ. Не от Марка. От неизвестного номера:
> **Не задавай вопросов, которых не хочешь услышать ответ. Ты уже слишком близко.**
Я выбежала из дома. В голове — хаос. Всё, во что я верила, рушилось. Мой муж. Моя память. Моя жизнь — фальшивка. Тщательно сконструированная, как декорация на сцене.
Я села в машину и поехала в Лондон. К нашему дому.
***
Квартира была заперта. Я открыла своим ключом. Всё на месте. Книги, чашки, плед на диване. Но что-то было не так. Воздух… стерильный. Как в больнице.
Я пошла в кабинет Марка. Он всегда держал его закрытым. «Рабочее пространство», — говорил он. Я никогда не настаивала. Теперь — распахнула дверь.
Стена. Вся стена — в фотографиях. Моих.
Я в больнице. Я в слезах. Я в белом халате врача, держащего новорождённого. Я — с пустыми глазами, сидящая на кровати.
И в центре — фото ребёнка. Мальчик. Глаза — как у Марка. Волосы — как у меня. Подпись: **«Элиас. 15 апреля 2021. 2 кг 800 г»**.
Он родился. Он был жив.
Я упала на колени. Слёзы хлынули сами. Всё тело дрожало. Я помнила… нет, я **начинала помнить**. Боль. Крик. Холодные руки врачей. Марк, стоящий у окна, не смотрящий на меня. Его слова: «Прости. Это единственный способ».
Какой способ?
Я встала, подошла к столу. Там — ноутбук. Пароль — дата нашей свадьбы. Я вошла.
Папка: **«Алиса — восстановление»**.
Файлы. Аудиозаписи. Видео. Я открыла одно.
На экране — я. Бледная, с пустым взглядом. Передо мной — Марк.
— Ты понимаешь, что случилось? — спрашивает он мягко.
— Я… заболела, — шепчу я на записи.
— Да. Ты долго болела. Но теперь ты здорова. Мы начинаем новую жизнь. Без боли. Без страха. Ты — Алиса. Ты редактор. Ты любишь книги. И ты любишь меня.
— Я люблю тебя, — повторяю я, как попугай.
Он улыбается. И в этой улыбке — не любовь. А облегчение. И страх.
Я закрыла запись. Открыла другую. Это — переписка. С клиникой.
> **Доктор Эллис, благодарю за успешную процедуру. Пациентка адаптируется отлично. Память полностью стёрта. Эмоциональная привязанность к объекту утрачена. Риск рецидива — минимальный.**
> **P.S. Ребёнок передан по протоколу. Все документы оформлены.**
Объект. Не «ребёнок». Не «сын». **Объект**.
Я почувствовала, как что-то внутри ломается. Не сердце. Глубже. Душа.
Я набрала Марту. Она ответила сразу, будто ждала.
— Ты всё узнала, — сказала она без вопроса.
— Где мой сын? — прохрипела я.
— Ты не должна его искать, Алиса. Это опасно.
— Опасно для кого? Для вас? Для вашего «проекта»?
Она помолчала.
— Ты не понимаешь. Это не просто ребёнок. Это… эксперимент. Генетический. Марк работал над программой улучшения ДНК. Он внедрил свои модификации в эмбрион. Элиас — первый успешный образец. Они хотят его обратно. Те, кто финансировал проект.
— Кто «они»?
— Люди, у которых нет имени. Только номера. И власть. Больше, чем у тебя, у меня, у всей полиции вместе взятой.
— И вы отдали его им?
— Мы не отдали. Мы **спрятали**. Марк увёз его. Но они нашли. И теперь… он исчез. Как и Марк.
— Он мёртв?
— Не знаю. Но если ты начнёшь искать — они найдут и тебя. И убьют. Или сотрут память снова. Навсегда.
Я опустила телефон. Смотрела на фото Элиаса. Его глаза смотрели на меня. Будто звал.
— Я не позволю им забрать тебя второй раз, — прошептала я.
***
Я провела три дня в поисках. Из записей Марка я узнала название клиники — «Хелиос», в Цюрихе. Нашла контакты доктора Эллиса. Он отказался говорить. Но я угрожала публикацией. Тогда он согласился на встречу.
В Швейцарии.
Я снова купила билет. На этот раз — не в Лондон, а в Цюрих.
Клиника «Хелиос» выглядела как санаторий для богатых: стекло, мрамор, тишина. Доктор Эллис — пожилой мужчина с усталыми глазами — принял меня в кабинете.
— Вы не должны были этого узнать, — сказал он.
— Где мой сын?
— Его нет. Его **никогда не было** в системе. Марк выкрал его сразу после родов. Он знал, что «Хелиос» — лишь прикрытие. Настоящий проект — «Лотос» — принадлежит корпорации «Нексус». Они создают детей-носителей улучшенной ДНК. Для чего — неизвестно. Возможно, для армии. Возможно, для бессмертия.
— И Марк помогал им?
— Сначала — да. Потом понял, что не может отдать своего ребёнка. Он сбежал. Но «Нексус» не прощает предательства.
— Где он сейчас?
— Последнее, что я знаю… он был в Берлине. В подпольной клинике. Где-то в районе Кройцберг. Но это было два месяца назад.
— Спасибо, — сказала я и встала.
— Вы не сможете его найти, — сказал он. — Они следят за всеми. За каждым вашим шагом.
— Пусть следят, — ответила я. — Я уже мертва. Осталась только мать.
***
Берлин встретил меня дождём и серостью. Я неделю искала. Спрашивала в подпольных медицинских кругах, платила информаторам, спала в дешёвых хостелах. Никто не знал ничего. Или боялись говорить.
А потом — прорыв.
Один старый медбрат, напившись, пробормотал:
— Есть место… под старой церковью. Там делают операции без документов. Говорят, там прячется хирург. С ребёнком.
Церковь Святого Михаила. Заброшенная. В Кройцберге.
Я пришла ночью.
Дверь была заперта. Я обошла здание, нашла люк в подвал. Спустилась.
Там — коридор. Слабый свет. И запах крови.
Я шла на звук — тихое пение. Колыбельная. Мужской голос.
И тогда я увидела его.
Марк. Сидел на табурете, держа на руках маленького мальчика. Элиас. Ему было почти пять лет. Он спал. Лицо — точная копия моего мужа. Но в уголках глаз — мои веснушки.
— Марк, — прошептала я.
Он обернулся. Глаза — полные ужаса и облегчения.
— Ты не должна была прийти, — сказал он.
— Я мать, — ответила я. — Я всегда найду тебя.
Он встал, подошёл ко мне. Взял за руки.
— Они скоро будут здесь. У нас минуты.
— Кто?
— «Нексус». Они отслеживают сигнал Элиаса. В его шее — чип. Я не мог его вырезать. Слишком близко к сонной артерии.
— Тогда бежим.
— Куда? Они везде. В каждом городе. В каждом аэропорту. В каждом телефоне.
— Тогда умрём вместе, — сказала я. — Но не отдадим его.
Он посмотрел на меня. Впервые за все эти годы — по-настоящему.
— Прости, — сказал он. — Я хотел защитить тебя. От боли. От правды. Но я ошибался. Память — не враг. Она — часть нас. Даже самая тёмная.
Я обняла его. И Элиаса. Моего сына. Мою боль. Мою правду.
В этот момент — шаги. Много шагов. Сверху.
— Беги, — прошептал Марк. — Через тоннель. Ведёт к реке. Там лодка.
— А ты?
— Я задержу их.
— Нет. Мы уйдём вместе.
— Нет времени, Алиса. Беги. Ради него.
Он поцеловал меня. Быстро. Горько. Потом вложил в мои руки Элиаса.
Я побежала.
За спиной — крики. Выстрелы. Я не обернулась.
Тоннель. Темнота. Вода. Лодка. Я завела мотор. Уплыла.
***
Сейчас я пишу это в маленькой деревне на севере Норвегии. Элиас спит рядом. Он не помнит отца. Не помнит клиник. Но иногда, ночью, он просыпается и говорит:
— Мама, мне снилось, что я лечу.
Я гладлю его волосы и шепчу:
— Ты можешь летать, сынок. Только не показывай им.
Я не знаю, найдут ли нас. Но я больше не боюсь.
Потому что теперь у меня есть то, ради чего стоит жить.
И ради чего — умереть.
А свекровь… я получила от неё последнее письмо неделю назад. Просто адрес. И слово: **«Прости»**.
Я не сожгла билет.
Я сожгла прошлое.
И построила новое будущее.
Даже если оно будет коротким.