С доктором Серёгой я познакомился ещё на пароходе. Он уже зимовал на станции Прогресс в год её основания и для меня был бесценным источником информации о ней. Серж оказался любознательным человеком: он интересовался даже ледовыми условиями в акватории станции и с удовольствием рассказывал мне о своих наблюдениях. Особенно интересны мне были рассказы доктора о выводном леднике Долк, от которого постоянно откалывались айсберги. С айсбергами в своей гидрологической практике мне встречаться не приходилось, и я мало что о них знал.
И вот наступил день прибытия на станцию. Антарктида встретила приветливо — штилевой погодой и легким морозцем. Вертолёт высадил нас посредине станции и улетел. Следующим рейсом он должен был забрать на судно отзимовавшего гидролога, времени на передачу дел было мало. Мы с коллегой обменялись рукопожатиями, и я получил от него не слишком толстый отчёт о проделанной на зимовке работе, чтение которого не заняло у меня и трёх минут.
— Это всё? — удивился я.
— А что ты хотел? Припай здесь спокойный…
Про спокойный припай я слышал впервые, но спорить не стал, и мы распрощались.
Смена шла трудно. На станции необходимо было заменить один из дизелей и отремонтировать остальные — неисправные. Сроки «поджимали», зима «катила» в глаза. Механики работали на износ. И в это время по станции прокатился слушок, что из-за отсутствия времени на открытие её будут «консервировать». Зимовка была под угрозой срыва. Оставшуюся половину дня я провёл в подготовке первого выхода на лёд, стандартный срок которого наступал завтра.
Доктор Серёга вызвался мне помочь — в Антарктиде передвижения за пределами станции в одиночку запрещены.
Утром следующего дня, не спеша собрав буры, рейки и вехи для разбивки ледового профиля, мы отправились на лёд. Работа предстояла не сложная и «радостная» для мышц, застоявшихся во время морского перехода из Питера в Антарктиду.
Необходимо было проложить гидрологический профиль полуторакилометровой длины, установить на нём вехи, произвести измерения толщины льда и высоты снежного покрова с измерением его плотности. Дело «слегка» осложняло наличие торосов и айсбергов в «спокойном» припае, а высота снегового покрова местами достигала 70 сантиметров, что существенно затрудняло передвижение по нему.
Обливаясь потом, мы с Серёгой успешно преодолели полутораметровые ледяные валы, прикрывающие приливные трещины под берегом, пятисотметровую прибрежную зону осенних торосов и вышли на оперативный простор ровного, но сильно заснеженного льда. Двигаться приходилось между айсбергов по колено в снегу что было не слишком удобно, но мы подогревали себя мыслью о том, что с каждой отработанной точкой профиля количество вех на наших плечах становится меньше. И на обратном пути мы вообще пойдём налегке, помахивая буром, как тросточкой.
Всё пошло своим чередом, началась основная промерная работа. Копаем снег, бурим лёд выполняем промеры, определяем плотность снега, ставим веху с красным флажком и отправляемся на новую точку. На следующей точке та же процедура — полметра снега, метр льда — и потопали дальше. Движемся вперёд, смотрю по направлению движения и не верю своим глазам — прямо перед нами начинается крутой подъём в гору и это в море на ровном припайном льду. Остановились.
— Серж, ты знаток местных условий. Мы в море или на ледник выходим? — обратился я к доктору.
— В море, — уверенно ответил он.
— Я и сам знаю, что в море, а подъём в гору откуда взялся?
Мы смотрели с изумлением на странное явление, не находя ему объяснения. До последней точки профиля иллюзия подъёма сохранялась, а потом, изредка оглядываясь, мы пошли назад к берегу и не заметили точно, когда загадка природы исчезла.
А вечером в эфир улетела первая телеграмма с информацией о состоянии ледового покрова и гидрологических характеристиках льда в районе нашей станции и слухи о её «консервации» рассеялись сами собой.