Раньше воспоминания были как якорь. Я цеплялась за них, чтобы объяснить себе, почему всё происходило именно так. Я прокручивала старые разговоры, интонации, взгляды, и каждый раз пыталась найти момент, где я могла поступить иначе. Где могла быть мягче. Терпеливее. Мудрее. Я искала ошибку, потому что верила: если ошибка во мне, значит, ситуацию можно было исправить.
Теперь я всё реже возвращалась туда. Не потому что забыла. А потому что больше не хотела переписывать прошлое, чтобы оправдать настоящее. Я начала видеть, что дело было не в одном слове, не в одном решении и даже не в одном человеке. Дело было в системе, в которой я жила годами.
Эта система учила меня быть удобной раньше, чем честной. Учила сглаживать раньше, чем чувствовать. Учила терпеть раньше, чем выбирать. И самое коварное — она награждала меня за это. Одобрением. Спокойствием. Отсутствием конфликтов. Мне говорили, что я молодец. Что со мной легко. Что я взрослая.
Я принимала это за любовь.
Теперь, когда я перестала подстраиваться автоматически, мне пришлось столкнуться с другой реальностью. Реальностью, в которой не все готовы иметь дело с живым человеком. Где не все умеют слышать «нет». Где не все принимают границы без попытки их размыть.
Я стала замечать, как часто люди путают близость с доступностью. Как обижаются не на холод, а на то, что я больше не растворяюсь. Как воспринимают мои паузы как угрозу, а не как естественное состояние.
Раньше я бросалась это исправлять. Сейчас — наблюдала.
Иногда это было болезненно. Особенно когда отдалялись те, кого я считала близкими. Мне хотелось вернуть всё назад. Написать первой. Сгладить. Объяснить, что я не имела в виду ничего плохого. Что я всё та же. Что со мной по-прежнему можно.
Но каждый раз я задавала себе один вопрос: а мне с этим можно?
- Можно ли мне снова сжаться.
- Можно ли снова проглотить.
- Можно ли снова сделать вид, что всё нормально.
Ответ был один и тот же.
Я начала замечать, как меняется мой внутренний диалог. Он стал тише. Не потому что исчезли мысли, а потому что исчез постоянный судья. Я больше не разбирала себя на части после каждого разговора. Не анализировала, где была недостаточно хорошей. Не искала, что именно во мне вызвало чьё-то недовольство.
Если разговор был тяжёлым — я просто фиксировала это.
Если рядом было холодно — я признавала это.
Если хотелось уйти — я позволяла себе это желание.
Раньше я жила так, будто мои ощущения — это подозрительные свидетели, которым нельзя доверять. Теперь я относилась к ним как к фактам.
Я стала чаще оставаться одна не из-за отсутствия людей, а по собственному выбору. Мне нужно было это пространство. В нём я постепенно собиралась. Без спешки. Без давления. Без необходимости соответствовать.
Я замечала, как возвращаются простые вещи. Интерес. Любопытство. Желание что-то делать не потому, что надо, а потому, что хочется. Я могла читать и не думать о пользе. Гулять и не считать шаги. Молчать и не чувствовать вины.
Это было новое качество жизни.
Иногда меня накрывал страх. А вдруг я ошибаюсь. А вдруг я слишком далеко зашла. А вдруг я отталкиваю людей. Эти мысли приходили особенно в моменты слабости. Но теперь я не принимала их за истину. Я видела в них отголосок старой системы, которая привыкла удерживать меня через тревогу.
Я больше не хотела жить из страха.
Я стала чётче различать, где компромисс, а где отказ от себя. Раньше между ними была тонкая грань. Теперь она стала ощутимой. Если после решения мне становилось легче — это был компромисс. Если тяжелее — я знала, что снова переступила через себя.
Я училась разворачиваться обратно.
Иногда поздно. Иногда неловко. Иногда уже после того, как сказала «да». Но я возвращалась. И каждый такой возврат укреплял ощущение, что я могу на себя опереться.
Я больше не ищу одобрения за честность.
Не жду похвалы за границы.
Не объясняю, почему выбираю себя.
Я просто выбираю.
И чем дальше я иду, тем яснее понимаю: путь к себе никогда не бывает коротким. Он состоит из множества маленьких отказов от прежней роли. От роли тихой. Удобной. Предсказуемой.
Я больше не хочу быть той, о ком говорят: с ней легко.
Я хочу быть той, рядом с кем можно быть настоящим.
И если ради этого мне приходится идти медленно, терять людей, переживать одиночество и сомнения — я принимаю эту цену.
Потому что цена за возвращение к себе оказалась ниже, чем цена за жизнь без себя.